Мера бытия

Кате было горько думать, что умирают люди, сумевшие дотянуть до весны. Им бы ещё чуть-чуть времени, совсем капельку, чтобы дождаться первого зелёного листочка и первой ладожской рыбки с ласковым названием корюшка.

Трупов приходилось выносить столько, что у девушек из МПВО к вечеру отнимались руки. Обычно Катя старалась не смотреть в лицо покойникам, но этот мужчина лежал на кровати в форменном кителе трамвайного управления, строго застёгнутом на все пуговицы, как будто хотел встать и пойти на службу. Он не собирался умирать, а жил и боролся до последней минуты. Катя взглянула на него с уважением, сосредоточившись на эмблемах в петлицах. Хотя инженеры-дорожники ценились в городе на вес золота, они получали обычный паёк служащих, даже не рабочую карточку.

Женщина, впустившая их в квартиру, стояла рядом и держалась рукой за стену. Наверное, до блокады она была очень красива, с шелковистыми тёмными волосами и мягким взглядом прозрачно-зелёных глаз. С широкой низкой кушетки на неё смотрели двое детей — девочка с двумя косичками и большеголовый мальчик, укутанный в одеяло по самые уши.

— Вы жена? — спросила Маша, разворачивая на полу парусиновые носилки.

— Да, жена. — Женщина оторвалась от стены и наклонилась над мужчиной, неотрывно глядя ему в лицо. — Вы извините, что я вас вызвала, но у меня самой совсем нет сил на похороны. Дети уже не ходят.

Она бросила быстрый взгляд на кушетку, жалко попытавшись улыбнуться через силу.

— Мы понимаем, — сказала Катя, — вы не волнуйтесь, это наша работа.

Она мельком подумала, что ещё полгода назад работа — собирать по городу покойников — даже не приснилась бы в самом страшном сне.

В отличие от большинства мест, откуда приходилось забирать умерших блокадников, эта комната была очень чистой, хотя и пустой — стол, кровать в углу и вынутая из рамы картина, приколотая на стену кнопками. Книги с полок, наверное, исчезли в прожорливой печурке, на которой стоял начищенный медный чайник и подсушивалось несколько кусочков хлеба.

Когда выносили железнодорожника, выглянуло солнце, напоследок блеснув лучом на серебряных трамвайчиках в петлицах кителя. Катя вздохнула: последний трамвай прошёл по городу в декабре и остановился вместе с отключением электричества, а если бы транспорт ходил, то это сберегло бы тысячи жизней. У обессилевших людей расстояние измерялось не километрами или улицами, а шагами, отбиравшими последние капли энергии. Осенью на грузовых трамваях подвозились боеприпасы к передовой, дрова, мешки с песком, металл, хлеб и тысячи других грузов, необходимых большому городу.

Опуская носилки с телом на повозку, Маша зло сказала:

— Ненавижу фрицев. Будь моя воля, я бы стёрла Германию с лица земли.

— Блокадой? — тихо спросила Катя.