Мера бытия

То, что её назвали дамочкой, у неё вызвало истерический смех, и, идя к выходу, она всё смеялась и смеялась, пока уже на улице не осознала, что плачет.

* * *Прочитав письмо тёти Люды, Кате стало ясно, что ничего не ясно. Из написанного она сумела угадать лишь то, что тётя Люда предала Катиного папу, а её саму точно так же предал муж по имени Михаил.

Про своего отца Катя ничего не знала, но мысль, что он был предан, будоражила воображение страшной недосказанностью. Она пыталась вызвать в памяти образ отца, каким видела его на единственной фотографии, но на ум приходили случайные встречи в случайных местах, которым она прежде не придавала значение. Например, однажды в поезде около неё остановился пожилой гармонист с тальянкой через плечо и долго вглядывался в её лицо подслеповатыми слезящимися глазами. А что, если это был её отец?

А может, он был в вагоне с заключёнными, без остановки пролетевшем мимо станции? В крошечном решётчатом окошке она сумела разглядеть мужское лицо.

Катя чувствовала, что разгадка событий кроется где-то совсем рядом, стоит только протянуть руку. Возможно, она тысячу раз проходила её стороной и не догадывалась. А ещё Катя думала, что своей посылкой тётя Люда спасла жизнь нескольких человек, и от этого стиралась злость за её предательство папы, которого она никогда не знала.

Но по мере приближения встречи с Серёжиной мамой тайна тётиного письма отступала на второй план, потому что на первый выходила большая проблема помыться. Не просто ополоснуть лицо и руки, а искупаться целиком, вместе с головой, превращая свалявшиеся сосульки из волос в обыкновенные девичьи косы. В баньку бы сейчас да с веничком!

Кате ясно, до мелочей вспомнилось, как бултыхались на коромысле тяжелые вёдра чуть желтоватой воды из пруда. Носить воду в котёл было Катиной обязанностью, а мама топила. Она любила разводить огонь под большим закопчённым котлом на каменной кладке, выпуская наружу пушистые клубы белого дыма, а потом приходила домой весёлая, растрёпанная и с порога кричала:

— Катюшка, в баню!

Как ни жалко было старую баньку, по нижние венцы вросшую в землю, но обещание председателя спалить их деревню приносило отраду.

«Надеюсь, что сжёг», — думала Катя.

Мысль, что в их бане фашисты могут отмывать свои кровавые лапы, казалась чудовищной.

И всё-таки Катя сумела вымыться, хотя в ванной комнате казармы изо рта шёл пар, а кафельный пол обжигал морозом босые ноги. Одно ведро с горячей водой сгодилось для головы. Другим она долго и тщательно смывала блокадную грязь, приговаривая мамину потешку:

— С гуся вода, с Катюшки худоба.

Мама, мама, знала бы ты, какая худоба ждёт твою дочку: стиральной доской торчат рёбра, ноги превратились в палочки с грубыми узелками коленок, а руки — в щепки.