Место преступления - Москва

Может, эти-то деньги компенсация мне за жизнь загубленную.

— Только не плачь, Степа, каждый сам себе жизнь выбирает.

— Вот это ты точно сказал, Миша, точно, поэтому и дело у меня к тебе.

— Может, хватит дел?

— Нет, Миша, не хватит. Я тебе о Ленинграде и сроке не зря напомнил. Ты ведь все понял, умница моя? Понял, конечно?

Желтухин посмотрел на Мусатова и улыбнулся.

— Вижу, что понял. Противен ты мне, Миша. Я-то вор, а ты еще хуже.

— Но… Ты!.. Полегче.

— Не нравится? А валюту скупать да доченьке с сыном передавать нравится?

— И это знаешь?

— Все о тебе, Миша, знаю.

— За что?

— Скажем так, за дело. За грабежи.

— Ты с ума сошел! Чем же я тебе помочь могу?

— Можешь. Громов тебе в рот смотрит. Попроси, мол, сын друга, туда-сюда. Он ему грабеж на квартирную кражу переквалифицирует. Вот и все. Мы его потом в лагерь, в Грузию, а там его выкупят. Пусть только Громов его дело у Корнеева заберет и все, а там уж…

— Сколько? — спросил Мусатов.

Желтухин показал два пальца.

— Маловато.

— Это аванс. Двадцать тысяч. Дальше еще столько.

— Подумаем. Ты фамилию следователя знаешь?

— Не следователя пока, а опера. Фамилия его Корнеев.

Желтухин вошел в почтовое отделение, взял бланк телеграммы, написал текст: ”Батуми, улица Чернявского, 7, Тохадзе Гураму Борисовичу. Мы можем договориться по делу брата. Это ваш единственный шанс. Пока еще не поздно. Корнеев”.

Девушка в окошке внимательно прочла телеграмму.

— Какой-то странный текст, — сказала она задумчиво.

— А чего странного, чего, — засуетился Желтухин, — адвокат посылает телеграмму о наследстве покойного.

— Все равно странно.

— Нет. Я по его поручению.

— А документы у вас есть?

— Конечно. — Желтухин протянул в окошко паспорт.

Девушка мельком взглянула на него, вернула обратно.

— Два сорок.

Желтухин приподнял шляпу и пошел к двери.

Девушка посмотрела ему вслед, подумала и написала на настольном календаре: ”Желтухин С. Козицкий, 2”.

Мусатов принимал Громова на даче. Они сидели на мостках, к которым был пришвартован катер, выпивали и закусывали.

На столике водка, крупно нарезанное сало, черный хлеб и большие синеватые узбекские луковицы.

— Ну, Борис, поехали.

Они выпили и закусили, захрустели луком.

— Я, Борис, человек простой, — Мусатов смахнул слезу, — в деревне вырос. Сало да лук — лакомство нашего детства.

— Я, Михаил Кириллович, тоже люблю простую пищу.

— Да что вы, молодые, понимаете в этом. Привыкли по ресторанам да санаториям…"

"Откуда-то налетел ветер, погнал по реке барашки волн, закачал катер.

Мусатов зябко поежился.

— Наливай, Боря.