Леший в погонах

«Молодец, – подумал Сосновский, – сейчас мне такие нарушения в несении службы только на руку». Медленно опустившись на колени, он не торопясь приблизился к крыше землянки, в которой заперли Когана. Большую щель между крышей и боковой бревенчатой стеной он заметил еще днем. Бросив в щель камешек, Сосновский подождал, а затем бросил еще два побольше.

– Боря, – позвал он громким шепотом. – Борис!

– Миша? – голос Когана звучал ровно, даже чуть насмешливо. – Думал, ты спишь уже. А кто службу будет бдить?

– Ты как там? – пропустив мимо ушей шуточки Когана, снова спросил Сосновский.

 – Тебе руки развязали?

– Нет, путы слабые, но не развязать.

– Держи нож! Сможешь разрезать веревки?

– Смогу, – задумчиво отозвался Коган. – А дальше-то что? Деру давать и тебя тут одного бросить? Давай вместе, Миша, я знаю, где архив спрятан.

– Вот бери его и уноси ноги, а я тут один справлюсь. Я свой у них, мне этот молодой гестаповец жизнью обязан.

– Ты веришь в честность гитлеровцев, в порядочность и в то, что у них долг платежом красен. Я же вижу, они же готовы всех тут перебить, чтобы никто, не дай бог, не сбежал и партизанам не рассказал про них и про их архив.

Думаешь, рука дрогнет у твоего гестаповца?

– Знаю без тебя, что ты меня воспитываешь! Ладно, Боря, я сейчас даже предположить не могу, что этот Боэр задумал. Может, и пытать начнет всех по очереди, чтобы выдали архив, может, матерей начнет пугать пытками детей. Нам нельзя до этого доводить… Вот что, Борис, ты на меня смотри, я завтра первый шаг сделаю, а ты веревки ослабь или надрежь, чтобы было легко вырваться. Ну и поддержишь меня, как получится. Если погибнем – значит, не судьба.

В конце концов, мы и архив этот чертов ищем, чтобы дети жили и матери рожали. Они важнее – те, кто тут в лесу спрятался. И без архива переловим агентов, а детей не вернуть.

– Ладно тебе, Миша, что за пафос, – неожиданно рассмеялся Коган. – Не уйдет и архив, не переживай. Я знаю, где он, и попадет он в руки наших в любом случае.

– Ну, ты и… – Сосновский покачал головой, хотя на душе у него стало теплее.

– Я в курсе, – продолжал тихо смеяться Коган. – Миша, вы меня взяли, когда я из города шел.

Я оставил на явочной квартире сообщение для Максима Андреевича. И еще мне кажется, что Буторин тоже добрался и был там. Короче, все в порядке. Завтра, если придется, ты начни, а я сделаю все, что смогу…

Когда стало светать, Сосновский вышел на поляну и подошел к караульному у северной части лагеря. Солдат отдал честь, но вид у него был далеко не бравый. Глаза у парня слипались, и он очень беспокоился, что господин майор Штибер это заметит. Сосновский встал рядом с солдатом и стал прислушиваться.