Месть подана, босс!

– Я не кусаюсь, – миролюбиво добавляет босс, – чего бы обо мне ни рассказывали разные доброжелательницы…

До дома остаётся доехать совсем немного. И я решаюсь задать вопрос:

– А зачем вам… Бенджамин?"

"Чёрт! Теперь я знаю, что Бенджамин — это всего лишь фикус. Скорее всего, это тот самый фикус, что стоит в углу приёмной. Бенджамин — это фикус, повторяю я мысленно. Но, произнося это слово, чувствую себя так, будто говорю о чём-то жутко неприличном. Мне кажется, что босс не ответит на мой вопрос, скорее всего, рявкнет: так надо! Но вопреки моим ожиданиям, Давид Антонович отвечает:

– Мне при нём думается легче.

Он перехватывает мой недоверчивый взгляд и поднимает в воздух руки, хлопая ими по рулю:

– Да, вот такая привычка. Странная, конечно. Но что, у те… у вас, Ксения, – поправляет он себя, – нет привычки, которая бы показалась странной кому-то другому?

Я думаю. Думаю. Думаю… Потом неуверенно спрашиваю:

– Перемножать двузначные числа, чтобы успокоиться, это странная привычка?

– На калькуляторе? – спрашивает босс.

– Нет, в уме.

– Хм… Я бы смог только на калькуляторе, – признаётся босс, поглядывая на меня с интересом.

– Иногда трёхзначные, – говорю я скорее для себя. – Но этот приём используется в экстренных случаях. И говорит о том, что настал кабздец вселенских размеров…

– Надо же! – удивляется босс.

Я польщённо улыбаюсь. И через мгновение начинаю чувствовать себя котом Матроскиным из «Простоквашино», мурлыкающим от похвалы. Остаётся только выдать: «А я ещё и крестиком… вышивать умею».

– Но я же в уме перемножаю, этого никто не видит, – оправдываюсь я.

– И? Если разница только в этом, я вас разочарую. Вы недалеко от меня ушли, Ксения.

Ладно, может быть, он прав.

– Так что запомните, Ксения, Бенджамин — фикус, он со мной уже довольно давно. И при виде него мне лучше думается. Когда нужно решить какую-то задачу.

– Угу, – глубокомысленно изрекаю я и поглядываю в окно, ожидая окончания поездки. Просто чувствую себя ужасно неловко, оставаясь наедине с боссом. И тишина в салоне автомобиля такая густая и давящая, что хочется разорвать её. Неважно чем. Я спрашиваю:

– Сколько лет Бенджамину?

– Много. Шестнадцать.

– Шестнадцать?

Я собираю в уме скудные остатки знаний о комнатных растениях.

– Если Бенджамину шестнадцать лет, почему он такой маленький?

– Потому что дерево чуть не погибло, – терпеливо разъясняет мне Давид Антонович, – это отросток. От прежнего.

– А-а-а-а… Бенджамин номер два.

Босс кидает на меня косой взгляд. Кажется, недоволен.