Лозоходец

Ему отрубили руки по локоть, в качестве доказательства, что тело отыскали. А на следующий день на прииск притащился этот самый зек. Он не замёрз, отключился. Как удалось ему пережить дикую боль от удара топором, неведомо. Человеческое тело иногда способно и не на такие чудеса. Он пришёл, да. К руднику. Зеки чем смогли перевязали его культи, думали, калеку отправят ко мне. Но охрана просто расстреляла беглеца. Лучше бы он замёрз там, в лесу. Вы ведь, простите мой невольный цинизм, дешевле, чем лошади. Животных берегут. Видели хоть одну кобылу на руднике?

Я отрицательно мотнул головой.

– То-то же, – поднял указательный палец доктор, – их запрягают, только когда нет сильных морозов. Ну или если ехать недалеко. Как за дровами, например. Простите, но за лошадь спрашивают строже, чем за зека. Вы знаете, как машинам удаётся доехать сюда? Ведь снегопады у нас нередки.

– Откуда, Яков Арнольдович. Мой кругозор ограничен стенами барака и штольни.

– Перед тем как должен прийти очередной груз, а даты поставок утверждены сверху, за день до этого выводят «доходяг»: детей, стариков, тех, кто не может работать. Им дают с собой провизию и палатки. И они идут, построившись шеренгой по тракту, прокладывая дорогу для машин, утаптывая снег. Ночуют на морозе в палатках, путь ведь неблизкий. А спать на таком холоде нельзя, не проснёшься. Так они привыкают дремать сидя. Подумайте только!"

"Потом мне приводят этих несчастных детей, и я вынужден ампутировать им отмороженные ноги и руки. Лекарств мало, и они тоже делятся: для работников лагеря и всех остальных. Калеки полноценно работать не могут, и пайка их мизерная. Вынуждены, дабы не умереть от голода, искать в мусорных кучах картофельные очистки, гнилые капустные листы, что удаётся, хотя бы условно съедобное. Знаете, – подытожил Яков Арнольдович, – мне стоит благодарить судьбу уже за то, что живу по эту сторону ограды.

Я содрогнулся, представив такую картину. Безногие, безрукие мальчишки-калеки. Голодные до такой степени, что и гнилые овощи едят. Мне не понять подобной жестокости. И не оправдать. Никогда.

Разговор наш постепенно угас. Почти осязаемо стояло в этих стенах эхо чужой боли и смерти, витало в воздухе чувство безысходности.

Яков Арнольдович скомкано попрощался, прихватил посуду и ушёл к себе. Я остался один.

Глава 33

Мои беззаботные дни в лечебном бараке пронеслись стремительной вспышкой. Яков Арнольдович выбил для меня один лишний день, но более увеличить моё пребывание был не в силах. Чигуров хотел золота, и он привык его получать любым способом, не считаясь с количеством загубленных жизней. В период, когда ни одна должность не защищала людей от доносов и ложных обвинений, никто не мог чувствовать себя спокойно.