Лобстер для Емели

Но знаю имя отца Егора». И назвал его! Я чуть не упал! Перепугался! Понятно, что Ларина не тронут! Отец его жив, да так высоко залез, что Егорушка может всех прохожих на Тверской перестрелять, и ему даже пальцем не погрозят. А я по делу работал, накопал на Ларина и его приятелей всякое разное. Что со мной сделают, если доложу о своих успехах? Петька меня по плечу хлопнул: «Не ссы! Завтра ляжешь в больницу. Дам адрес и фамилию врача, получишь диагноз. Сердце тебя подвело, уйдешь в отставку по состоянию здоровья. И сиди тихо, пристрою тебя в хорошее место».

Соломатин замолчал.

– А что вы узнали про кражу в архиве? – полюбопытствовала я.

Константин отвернулся к стене.

– Иван Сергеевич Ларин умер. И начальник, который с ним беседовал, в мир иной ушел. Настоящий отец Егора тоже на кладбище. Петр давно поселился на Бали. Один я в Москве и до сих пор вздрагиваю, когда про рассказ друга вспоминаю. Чего боюсь? Не знаю. Времена изменились, никого уж нет, а сидит страх в душе. Но теперь и Егор скончался? Так?

– Да, – кивнула я. – Вы подозревали супругов Кузнецовых, Галину Петровну и Матвея Николаевича, его единокровного брата Роберта, Германа Миронова и Егора Ларина. Верно?

– Еще была Светлана Власова.

Глава тридцать третья

– О такой впервые слышу, – призналась я.

– Любовница Германа, – объяснил Соломатин. – Еще до разговора с Петей я внимательно изучил биографии всех фигурантов и решил поговорить с Робертом. Посчитал его потенциальным стукачом и не ошибся. Парень перепугался так, что чуть в обморок не упал. Я на него нажал, пообещал «тяжелую» статью, но если честно расскажет, как воры орудовали, то ему все простится.

Дверь приоткрылась, появилась Елена. Она внесла поднос, поставила его на небольшой столик, за которым мы сидели, и молча ушла. Константин взял чайник и начал наполнять чашки заваркой."

"– Не забывай! Участникам преступной группы было мало лет. Старше всех Матвей и Галина. Он молодой кандидат наук, ему двадцать четыре года, жене столько же. Что рассказал Роберт? Матвею очень хотелось уехать жить за границу, он полагал, что непременно добьется там успеха. Кузнецов считал себя гением, написал, как он говорил, потрясающую книгу, отнес ее в издательство, которое специализировалось на выпуске научной литературы. Матвей не сомневался, что за его рукопись ухватятся, ведь во мраке бездарных однотипных произведений на тему истории труд Кузнецова был словно ярким факелом ума. Но редактор, который прочитал текст, написал отрицательную рецензию: «Изложение сумбурное, плохой язык, некоторые факты притянуты за уши. Автору следует отшлифовать свой стиль, сначала попробовать себя в написании статей, а уж потом замахиваться на монографию.