4
0
А я внезапно поняла, что, на самом деле, все это время он еле сдерживал себя, поэтому и сел специально подальше, напротив, чтоб не касаться. И все равно не удержался.
И поняла, что интуиция меня не обманула, и в тот, первый раз, когда он не сдержался и меня поцеловал прямо за столом, я была на волосок от позора, что мгновение отделяло всего лишь. Мгновение и его выдержка.
Ну а когда Глеб начал вспоминать наш общий первый раз, эта выдержка полетела к чертям. И у Глеба, и у меня. И у Давида.
И теперь все неслось скорым поездом, без возможности остановки.
Я выдохнула, принимая ситуацию такой, какая она есть. И сама потянулась к его губам. Хотела нежно, мягко, глубоко.
Не получилось.
Едва коснулась его губ, как меня буквально придавило к стене, размазало по холодному кафелю, а губы, горячие, жесткие, обожгли, подчинили, сразу же навязывая свой ритм, свою игру, и не игра это совсем была, а потребность, жесткая необходимость, жажда, от неудовлетворения которой умирают. А мы жили. Мы пили поцелуи друг друга, растворяясь, сходя с ума, теряясь в реальности, и я вообще не поняла, когда это произошло.
Когда мы стали едины.
Просто в один момент резкая боль и острое чувство заполненности заставили ахнуть прямо в закрывающие мне рот губы, потому что он был большой, очень большой, а я, несмотря на дикий, сжигающий голод, не до конца готовой к таким габаритам. Но даже эта боль, эта теснота и первые резкие грубые движения, были благом, были необходимостью. И, если б он вздумал сейчас остановиться, я бы точно умерла.
Но останавливаться Давид явно не собирался. Наоборот, перехватил меня поудобнее, насаживая на себя еще больше, еще плотнее, перехватил мои руки, заставляя обвить свою шею, прижаться всем телом, и начал двигаться, резко, жесткими тяжелыми толчками, выхватывая из моего рта хриплые вздохи губами, глуша их, делясь со мной дыханием, обжигающе-горячим, одним на двоих. Я не чувствовала неудобства, кафеля, по которому бешено елозила спиной, впивающихся в бедра заклепок от ремня на так и не снятых, а лишь приспущенных джинсах, собственного неловкого неустойчивого положения. Ничего. Кроме бешеных толчков, соединяющих меня с Давидом, кроме его сбитого распаленного дыхания губы в губы, кроме жестокого подчиняющего омута его глаз. Движения становились все мощнее и в то же время быстрее, дыхание все тяжелее, взгляд все чернее.
— Моя, моя, моя… — внезапно зашептал он исступленно, срываясь на колкие беспорядочные поцелуи щек, шеи, что-то шепча, мешая русские слова и свой певуче-гортанный красивый язык, голову мою окончательно заволокло дурманом, и я закричала, не думая о том, где я и кто я, и забилась в счастливых освобождающих судорогах, утаскивая своего любовника за собой в бешеный искрящийся оргазм.
