Эркюль Пуаро

Возникает вопрос – почему? И вот до чего я додумался: меня пытаются убедить, что это – дело рук женщины, что убийство совершила женщина. Я стал размышлять о телефонных звонках трем женщинам – всем трем приглашение было передано! Ни одна из них не говорила с миссис Апворд лично. Так, может быть, спросил я себя, им звонила вовсе не миссис Апворд? А кто-то другой, кто очень хотел вовлечь в это преступление женщину – причем любую. И я опять спросил себя – почему? И нашел только один ответ – миссис Апворд была убита не женщиной, ее убил мужчина.

Он оглядел аудиторию.

Все сидели не шелохнувшись. Лишь двое как-то выразили свое отношение к его словам.

Ив Карпентер с облегчением перевела дух:

– Теперь вы говорите дело!

А миссис Оливер, энергично закивав головой, сказала:

– Разумеется.

– К какому же выводу я пришел? Обе женщины – и миссис Апворд, и миссис МакГинти – были убиты мужчиной! Но кем именно? Причина убийства одна и та же – узнанная фотография. Кому она принадлежала? Это первый вопрос. И почему хранилась?

На второй вопрос ответить, пожалуй, несложно. Допустим, поначалу она хранилась из сентиментальности.

После того как миссис МакГинти была... устранена, убийца решил, что уничтожать фотографию вроде бы и незачем. А вот после второго убийства... Тут уже было ясно, что убийство и фотография связаны напрямую. Хранить ее теперь опасно. Поэтому, вы со мной согласитесь, фотографию надо немедленно уничтожить.

Он оглядел собравшихся, и все закивали головами.

– Однако фотография не была уничтожена! Нет, не была! Мне это точно известно, потому что я ее нашел. Нашел несколько дней назад. В этом самом доме.

В ящике комода, что стоит у стены. Вот она.

Он извлек из кармана выцветшую фотографию девушки с жеманной улыбкой. В руках – розы.

– Да, – сказал Пуаро. – Это Ева Кейн. На обороте – карандашная надпись. Два слова. Сказать, что там написано? «Моя мама...»

Взгляд его, строгий и обвиняющий, остановился на Морин Саммерхейз. Она откинула волосы со лба и, пораженная, уставилась на него вытаращенными глазами.

– Не понимаю... У меня никогда...

– Конечно, миссис Саммерхейз, не понимаете. Сохранить фотографию после второго убийства – тут могли быть только две причины.

Первая – сентиментальность самого невинного свойства. У вас – подчеркиваю, у вас – чувства вины не было, вот вы и сохранили фотографию. Вы как-то сами сказали в доме миссис Карпентер, что были приемным ребенком. Думаю, вы никогда не знали, каково было имя вашей настоящей матери. Но это знал кто-то другой. Кто-то, для кого семья – нечто незыблемое, предмет гордости, и гордость эта заставляет его жить в доме своих предков, он гордится ими, гордится своей родословной.