Тьма после рассвета

На красивом лице Гоги Телегина мелькнуло нечто похожее на ужас.

— Муляр? — переспросил он слегка дрогнувшим голосом.

— Ну да, — подтвердил Виктор.

— И когда она придет?

— Не знаю. Как доедет. Путь-то неблизкий, а она еще хочет найти кого-нибудь, чтобы у нее дома возле телефона дежурили, так что где-то часа через полтора-два, не раньше, я думаю.

Гога непроизвольно оглянулся на капитана Носилевича, откашлялся и довольно спокойно про­изнес:

— Мы вернемся через пять минут. Производственное совещание.

— Конечно, — хмыкнул Кирилл, — сходите, посовещайтесь.

Они вышли в коридор, где сидели вызванные свидетели, и сделали несколько шагов до лестничной площадки.

— Витя, когда приедет Муляр, поговори с ней без меня, ладно? — умоляюще зашептал Гога.

— Что так?

— Я не могу. Не могу!

— Да что такое-то? — недоумевал Гордеев. — Я чего-то не знаю?

— Я не могу ей в глаза смотреть, пойми ты! У меня же кто? Ворье. Спекулянты, растратчики, расхитители, взяточники. Короче, люди, которые сами виноваты, сами своими руками сделали себе неприятности. Неприятности, понимаешь? Проблемы. А тут не проблема и не неприятность, тут горе, настоящее, ужасное, непереносимое.

Мрак и бездна. Меня начало пронимать, когда мы с тобой у Смелянских были, но я думал, что ничего, вытерплю. Потом к Мулярам приехали, и тут уж меня совсем скрутило.

— А по тебе не скажешь, — заметил Гордеев. — Мы же еще потом к Прасолову ездили, и ты был такой веселенький, бодренький, с секретаршей его заигрывал. Незаметно было, что ты на нерве."

"— Держал себя в руках. Знаешь, пока занят чем-то, дело делаешь, оно отвлекает. А вечером пришел домой — и все. Сломался. Ночью спать не мог, пытался представить, что со мной было бы, если бы у меня такое случилось… В общем, Витя, говорю тебе как другу: еще одной встречи с Муляр я не вынесу.

Со Смелянской еще так-сяк, справлюсь, потому что она — объект моего профессионального интереса. А с Муляр — нет, не смогу. Ну будь человеком, отошли меня куда-нибудь, когда она придет. Под благовидным предлогом, чтобы Кирилл не просек. Не хочу перед ним позориться. А тебе уж по старой дружбе говорю все, как есть.

Надо же! Импортный галстук, элегантные запонки, хорошие манеры. Красивое лицо, располагающая улыбка.

Отличный опер, один из лучших агентуристов главка. И, оказывается, не выносит вида чужого горя. Он-то, Виктор Гордеев, насмотрелся, привык за столько лет, ему и в голову не приходило, что Гоге тяжело видеть чью-то боль, отчаяние, смешанное и с надеждой, и со страхом утраты.

— Ладно, сделаем, — пообещал он. — Как войдем сейчас — сразу начнем. Лады?

— Спасибо, Витя, — горячо поблагодарил Те­легин.

Они вернулись к кабинету и, едва взявшись за дверную ручку, стали делать вид, что продолжают разговор.