Корсар

Добравшись до нас, старший спросил:

– Чьё село?

– Моё, – с достоинством ответил боярин.

– Назовись.

– Ты кто такой, чтобы меня на моей земле расспрашивать?

– Подьячий Разбойного приказа Герасим Воскобойников.

– С этого и надо было начинать. Боярин я, Велимир Татищев. Что за нужда привела ко мне?

– Сказывали, лекарь из Владимира у тебя.

– Вот он.

Я выступил вперёд.

– Ты обвиняешься в убийстве злонамеренном боярина Сорокина, – грозно объявил подьячий.

– Не знаю такого, – твёрдо ответил я.

– Андрей, из боярских детей, показал, что именно ты убил его из пистолета.

– А, так то на дороге боярин был? Я его за разбойника принял. Он возничего убил, да возок с боярыней угнал.

Вмешался Татищев:

– Я сам тому свидетель – ко мне возок с боярыней приезжал, я ездового дал взамен убитого – до места им добраться. И пленного на возке привезли, коего Андрей в Разбойный приказ по моему велению отвёз. Постой, а где Андрей? Эй, кто-нибудь?! Кто Андрея видел?

Холопы только плечами пожимали.

– Не ищи его, боярин, у нас он.

– Андрей-то здесь при чём?

– Сообщник он.

– Да вы что, белены объелись? – возмутился Велимир.

– Не знаем ничего. Кожин, сдай саблю и пистолет, поедешь с нами.

Спорить я не стал – отцепил саблю, вытащил из-за пояса пистолет, протянул старшему.

Поднялся в седло Орлика. Несколько растерявшийся и обескураженный Татищев сказал на прощание:

– Ты держись, Юрий. Не верю, чтобы Андрей мой и ты злодейство учинили. Сам завтра же с утра в Разбойный приказ поеду – надо разбираться. Не допущу бесчинства без вины ни к тебе, ни к Андрею! Андрей из боярских детей. На него пятно ляжет – позор на весь мой род.

– Трогай! – скомандовал подьячий.

Я поехал впереди – конные стражники окружили меня со всех сторон. Так мы и ехали до города.

Подъехали к Разбойному приказу. Меня сразу препроводили в подвал и заперли в одиночной камере.

Я уселся на пол. Бред какой-то! Конного на дороге я действительно застрелил и не собираюсь отрицать этого, – так ведь за дело. И кто знал, что он боярин? Бояре на дорогах бесчинствами не занимаются.

В камере узилища постепенно стемнело – скудный свет сюда попадал с улицы через крохотное, забранное решёткой оконце у самого потолка.

Тюремщик принёс ведро воды и кружку.

– Пей, жрать нечего.

Я выпил две кружки воды кряду.

Громыхая здоровенными ключами на связке, тюремщик ушёл, унося воду.

Думать ни о чём не хотелось, что сделано, то сделано. А доведись повториться событиям снова – я ни на йоту не изменил бы совершённого.

А посему я просто улёгся на прелую солому и уснул.

Утром я был разбужен самым бесцеремонным образом.