1
0Ты не знаешшшь, что сссс моимссс помощником, вашим братом? Он дейссствительно развеялссся навсссегда?»
«Онссс развеялссся, носс оссстался от негоссс легкийссс ветерокссс, который черезссс паруссс тысссячелетийссс наберетссся ссссил и вновь вернетсся к намссс», — ответил дух. И Люк огорченно заклекотал.
«Мне будетсс не хватать его. Он был мудрым сссобессседником»."
"«Ты всегдассс можешшшь прийтиссс поигратьсс с нами, — предложил дух. — Ессли появятссся вопросссы. Выиграешшшь — ответимссс».
«Зсса плату? — проворчал Люк. — Просссто так нельзсся?»
Дух усмехнулся и направился в небо. И оттуда уже прозвучали его слова:
«Просссто так неинтересссно, змеенышшш. Но мыcc сccc тобойccc точноccc ещшше увидимссся. Помниccc о долгеccc!»
«Тут забудешшь», — почтительно огрызнулся Люк, и сверху раздался смех — как шум ветра. Он ускорился — впереди уже виднелись последние пики Милокардер, а дальше — море и побережье. И Вейн. И мама с сестрой. И Марина. Вот с таким животом.
Осознав, что никакой живот ему сейчас не помешает, Люк ускорился еще. Ибо что может быть лучше, чем вернуться к своей женщине победителем и героем?
Марина, 12.00–13.00 по Инляндии
Когда вдруг наступила тишина, а затем со всех сторон полилось солнечное сияние — я замерла. Свет шел отовсюду, мягкий и теплый. Я тихонько приоткрыла дверь в свою камеру и медленно, купаясь в нем, пошла по коридору. За мной неслышно следовал Осокин и пара гвардейцев.
С меня словно одну за другой снимали тяжелые одежды страха, тревоги, ожидания, неизвестности. Меня словно обнимали мамины руки, я будто снова взлетала на качелях ввысь, в голубое солнечное небо.
Дети изнутри радостно толкались — и они как воробышки плескались в этом сиянии.
Я шла, положив руку на живот, и видела изумленно поднятые лица людей, просветлевшего и помолодевшего Леймина, тихо плачущую леди Лотту рядом с улыбающимся Берни, и золотые солнышки над ранеными. Жену Энтери Таисию, которая все это время стойко переносила отсутствие мужа и самоотверженно трудилась в госпитале. Риту, вцепившуюся Таммингтону в руку, светящуюся изнутри Лариди, раненых, поднимающихся с постелей, людей, опускающихся на колени. Я слышала благодарственную и торжественную молитву старенького священника — и слова, которые он сказал после того, как целительный свет иссяк.
— Все закончилось. Наш мир устоял.
Вокруг загомонили, засмеялись и заплакали, начали обниматься. Я, улыбаясь, стояла посреди моря ликующих людей и думала о том, что где-то сейчас так же радуются мои сестры, и что по письму Ани Люк уже должен быть на полпути ко мне — и когда он прилетит, я его точно убью за то, что полетел в такую бурю. Или расцелую, потому что полетел ко мне, несмотря ни на что.
Я ведь тоже бы полетела.
