Король уныния

Он не мог видеть меня, когда я сломаюсь, а я знала, что нахожусь на острие бритвы. — Я не хочу, чтобы ты был здесь. Ты любишь меня, а я не чувствую к тебе того же. Так что уходи!

Толкнуть его было все равно что толкнуть кирпичную стену, но волна паники придала мне сверхчеловеческую силу.

Я не видела, как это произошло. Я просто знала, что в одну секунду он был в дверном проеме, а в следующую я захлопнула дверь перед его носом. Замок едва успел закрыться, как я опустилась на пол, и мои конечности затряслись, пока я пыталась заглушить его стук и мольбы.

Колючки слились в бело-серый лист, а зиявшая внутри меня пустота, была настолько непреодолимой, что казалось, будто сама моя сущность рассыпалась в пыль.

Я никогда не испытывала такого отчаяния, даже когда несколько лет назад вошла к Бентли и Джорджии.

Мне не плевать на нас и на то, что ты мне лжешь.

Я не могла видеть Ксавьера сквозь пелену в глазах, но я слышала страдание в его голосе и чувствовала его в воздухе. В его голосе слышалась боль, которая заполняла пустоту в моей груди, потому что он был прав. Я солгала ему.

Мне было не все равно. Сильнее, чем мне хотелось бы.

Он заставил меня почувствовать все, когда я думала, что не могу почувствовать ничего, и это осознание привело к неоспоримой истине: я любила его, так сильно, что не могла дышать, и я оттолкнула его, потому что знала, что любовь закончится лишь разбитым сердцем.

Путешествие не стоило места назначения.

Я не знаю, как долго я простояла там, прижавшись спиной к двери, и тяжесть содеянного приковала меня к земле, но достаточно долго, чтобы фантом Ксавьера затих.

Что-то теплое и влажное скользнуло по моей щеке.

Это было настолько чуждое ощущение, что я не прикасалась к нему. Боялась того, что обнаружу. Потом оно стало капать с моего подбородка.

Я прижала пальцы к лицу. Капля попала на губы, и только когда я почувствовала вкус соленой печали, я поняла, что это было.

Слеза.

ГЛАВА 41

Моя семья не зря называла меня pequeño toro.

Прошлой ночью я стоял возле квартиры Слоан, пока ее соседка не вернулась домой и не пригрозила вызвать полицию. В обычной ситуации меня бы это не остановило, самое худшее, что они могли сделать, — обвинить меня в бродяжничестве, но Слоан не собиралась менять свое решение и бросаться в мои объятия в тот же день, когда мы расстались.

Мне нужна была новая стратегия.

В то утро я провел всю поездку на поезде в Вашингтон, мучая себя размышлениями над этим. Слоан сказала, что не любит меня, но ее реакция не была реакцией человека, которому все равно. Я никогда не видел ее такой расстроенной, и как бы мне ни было неприятно осознавать, что она страдает, ее боль была приятна. Это означало, что она что-то чувствует; если бы она этого не чувствовала, то просто отмахнулась бы от меня, как от Марка.