Константа

Смотрит полуприкрытыми глазами в наше отражение, прикусывая губу не столь от ощущения моей дрожи, когда меня изнутри напитывает тяжестью огня, сколько от его визуального свидетельства. Сдвинув ткань нижнего белья почти до середины моих бедер, вклинил между них колено, вынуждая развести ноги шире и, смочив слюной тихо жужжащий вакуум, сразу и безошибочно прижал к пульсирующей огнем самой чувствительной точке. Отрицательное давление воздуха на чувствительной зоне, посменно то низкое, то усиливающееся и меня повело.

Рукой судорожно вцепилась в его шею от ощущений перемежающейся слабости, иголочками онемения и удовольствия целующей мышцы.

Его пальцы по кнопке, увеличивая режим и губы к виску теснее, как и обхват свободной рукой наискось — локтем и предплечьем от реберной дуги по верху живота, сквозь ткань стискивая грудь и множа ощущение перемежающей слабости, колкого онемения, пламени, все сильнее целующего вены. Пения наслаждения в крови, стремительно нарастающего, подхлестываемого жаром из низа живота, разбиваемого все увеличивающейся горячей пульсацией, заставляющей забыть напрочь как дышать от первых перекатов тока, пока слегка коротящих сознание. Но все быстрее. Сильнее. Ритм сердца навылет. Дышать сложнее. Почти накрывает. Мольба в опьяненных глазах, глядящих в отражение так же опьяненных и долгожданное — сдавливает шею и одновременно сильнее вдавливая слабую вибрацию и сильный вакуум в разнос внизу живота.

Снова до искр в потемневших глазах, снова до той грани, когда захлестывает настолько, что теряется связь разума и тела, которое разбивает мощнейшими импульсами наслаждения, пускающего почти судорогу в ноги, когда почти невозможно стоять, когда снова висну в его руках, не справляясь с бесконтрольным постоянным повторением имени в его улыбающиеся губы, пока скручивает в его руках, захлестывает, заставляет сжаться от волн жара под кожей, в разуме, в сосудах, тканях, мыслях, душе…

Когда более-менее обрела власть над еще подрагивающим болидом, мыслями и осознала, что сидим на полу:

— О-о… — хрипло и слабо гоготнула, глядя на его стояк и касаясь его пальцами.

Пощупала эрекцию и довольно улыбнулась. — И чего делать будем, командор? Тебя надо как-то спасать, а я не могу¸ я накрашена и платье у меня красивое, не хочу его снимать или мять.

— Как всегда я буду страдать, — горестно вздохнул Константин Юрьевич, облизывая зубы, стирая с них след моей помады и помогая кряхтящей старой больной женщине встать на ватные ноги.

— В смысле — как всегда? — праведно возмутилась, довольно кивая себе в зеркало ибо помаду почти не сожрали.