4
0
— Где она теперь?
Я вздрагиваю и осекаюсь. Перед глазами будто туман появляется. Фергус замечает это и качает головой.
— Ладно, неважно. В конце концов, ты меня спрашивала, а я тему перевёл. Захочешь, потом сама расскажешь.
Он пересекает комнату и берёт стул, стоящий у письменного стола. Ставит его ко мне спинкой и садится верхом.
— Ты же всегда жила в Серифеане? Слышала про «Крылья свободы»?
— Ну, что-то помню, да. Они пытались противостоять императору. Освобождали цветы, вели какую-то подпольную деятельность. Ходили слухи, что среди них и драконы есть.
— Это правда. Мой отец был одним из них. Ну и в крыльях был, само собой.
Я давлюсь воздухом. Вот это как-то совсем неожиданно.
Я была маленькой, когда «крылья» проживали свои лучшие времена. Изначально их дело было вполне мирным. Они пробовали договариваться со старым императором, проводить встречи, объяснять людям, что драконы не монстры. Пытались даже сравнивать их с оборотнями, к которым общество вполне лояльно. Слушать их, конечно же, не стали.
Когда ничего не вышло, методы пошли агрессивнее. Демонстрации, диверсии, даже восстания. Я не знаю наверняка, после чего «крылья» распались или ушли в подполье, а после, возможно, перестали существовать, но ходили слухи, что нынешний император, Алистар Тенгер, который в то время был генералом и выполнял самую грязную работу прошлого правителя, приложил к этому руку. Хочется верить, что вопрос решился мирно.
— Стой, но… ты же был в гвардии.
— Ну да.
— Как тебя допустили? Там же всех проверяют! Репутация должна быть безупречной!
— Из-за мамы, — Фергус рассеяно постукивает пальцами по спинке стула. — Она тоже не из простой семьи. Входила в высшие круги, а потом влюбилась в моего отца. Бросила всё, разругалась с семьёй. Она не знала, кто он и какую жизнь ведёт. Родился я, отец пропал. Позже выяснилась вся эта грязь.
— Про «крылья»?
— Нет, про них я узнавал, уже став гвардейцем. Мать, естественно, тяжело переносила одиночество, — Фергус рассеянно трёт шею. — Пыталась вернуться в семью, но её не приняли. Помощи ждать неоткуда, она одна с ребёнком, сама понимаешь.
Мы погружаемся в молчание. Если до этого я видела в его матери охотницу за деньгами, то сейчас всё несколько изменилось. Мне становится жаль её. Ровно до того момента, как я не вспоминаю продолжение этой истории.
— Она отдала тебя? В приют?
— Нет, — усмехается он, а после добавляет, будто извиняясь. — Сразу туда. Не знаю, повезло ли, или вмешался кто-то, но меня взяли. Для всех история звучала так: мать загуляла с тем, кого не одобрила семья, вскоре осталась одна, и теперь срочно нужно замести совершённые ошибки под ковёр. Мне даже жалование назначили, которое я попросил выплачивать ей.
— Зачем?
— Мама же.
Снова молчим.
