Хлеб с ветчиной

— Тогда ты не циник, потому что циники не могут быть счастливыми!

Парни исполнили между собой водевильное рукопожатие с реверансом и, гогоча, убежали.

— Они тебя обидели, — сказал Беккер.

— Нет, слишком сильно старались, чтобы обидеть.

— А если серьезно, ты циник?

— Я неудачник. Был бы циником, чувствовал бы себя лучше.

Мы покинули беседку. Занятия кончились, и Беккер решил оставить книги в своем шкафу. Мы пошли в раздевалку, там он протянул мне пять-шесть отпечатанных листков.

— Прочитай. Это мой рассказ.

Мы перешли к моему шкафчику, и я передал Беккеру бумажный пакет.

— Врежь…

В пакете была бутылка портвейна.

Беккер отхлебнул и передал мне.

— Ты что, всегда держишь в шкафу пузырь?

— По возможности.

— Послушай, сегодня у меня свободная ночь. Не хочешь познакомиться с моими друзьями?

— Я не нахожу в людях ничего хорошего.

— Ну, люди разные бывают.

— Да? И где это? У тебя?

— Нет. Сейчас я черкну тебе, — и он написал мне адрес на клочке бумаги.

— Слышь, Беккер, а чем эти люди занимаются?

— Пьют.

Я положил клочок в карман.

Вечером после ужина я прочитал рассказ Беккера. Он был хорош, и во мне зашевелилась ревность.

Речь там шла о том, как он ночью на своем велосипеде доставлял телеграмму одной красивой женщине. Описание было живым и чистым, с оттенком мягкой благопристойности. Чувствовалось влияние Томаса Вулфа, но Беккер так не стенал и не наигрывал, как это делал Вулф. Эмоции присутствовали, но они были выписаны не неоновыми буквищами. Да, Беккер умел писать, и получше меня.

Родители купили мне печатную машинку, и я настучал несколько рассказов, но они получились слишком горькими и очень небрежными. Нет, нельзя сказать, что они уж совсем были плохи, но все же складывалось впечатление, будто мои истории какие-то скудные, в них не было собственных живительных сил.

Моя писанина была мрачнее Беккеровой и на порядок чуднее, но это не срабатывало. Ну, пара-тройка из написанных историй все же действовала на меня, да и то получалось так, что они лишь заводили в какие-то дебри вместо того, чтобы быть в них проводником. Беккер, несомненно, писал лучше. Может быть, мне заняться рисованием?

Я дождался, пока родители уснут. Отец всегда громко храпел. Услыхав сотрясение воздуха, я открыл окно и спустился в кусты.

По ним я выбрался в соседний переулок и растворился в темноте улицы. По Лонгвуд я добрался до 21-й, свернул направо и по Вествью добрался до конечной остановки трамвая «W». Опустив жетон в кассу, я прошел на заднее сиденье и там закурил сигарету. Если друзья Беккера окажутся под стать его рассказу, то ночь предвещала быть просто замечательной.

К тому времени, когда я нашел означенное место на Векон-стрит, Беккер был уже там. Его друзья расположились на кухне. Беккер проводил меня к ним и представил.