Игра в отрезанный палец

Пошел искать прапорщика. Нашел его минуты через три в соседнем помещении, похожем на студию звукозаписи двадцатилетней давности — сплошная аппаратура, лампочки, несколько магнитофонов молча крутят свои широченные бобины.

Прапорщик сидел за маленьким письменным столом в углу помещения и подписывал картонный футляр бобины. Услышав за спиной шаги, он обернулся.

— Ну как, что-нибудь услышали?

— Да, — Виктор кивнул. — Как раз то, что надо. Переписать можно?

— А почему нет? — пожал плечами прапорщик.

Он взял из ящика стола небольшой кассетный магнитофон.

— Пойдемте!

Прапорщик переключил магнитофон с наушников на внешний звук. Нашли на пленке место, где один гаишник уточнял у другого время. Оттуда и начали записывать.

Когда прозвучало сообщение об угнанной красной «девятке», прапорщик многозначительно оглянулся на Виктора.

— Нашли? — спросил он.

Виктор быстро сообразил, что сам сюда попал под предлогом поиска информации об угнанной машине.

— Нет, — произнес в ответ и грустно покачал головой. Когда через какое-то время прошла фраза о том, что «девятку» вроде видели, на что другой гаишник произнес: «Да ну ее на хер!», уже прапорщик грустно покачал головой.

— С такой милицией быть уголовником — самое безопасное дело! — сказал он.

Виктор хотел было сказать, что ГАИ — это совсем другая милиция, что есть еще и уголовный розыск, который пашет иногда круглые сутки. Но промолчал.

Вспомнил, что он здесь не следователь, а сын генерала Борсюка, у которого угнали машину.

Уже на выходе из этого заведения с кассетой в кармане пиджака, Виктор спросил прапорщика, почему в «студии» такая допотопная аппаратура.

— Скажите спасибо, что хоть такая есть. Новую просили, но, оказывается, новая уже где-то есть. А нам, военным, новая не положена. С новой ведь можно все эти мобильные телефоны ловить, закрытые частоты, по которым «одна звезда с другою говорит».

Прапорщик грустно улыбнулся.

— Удачи! — пожелал он уже спускавшемуся по лестнице Виктору.

* * *В тот же дождливый день Сергей Сахно хоть немного, но утолил тревожное любопытство Ника. В детстве он, оказывается, уже был «двухъязычным» и дружил только с глухонемыми детьми друзей своих родителей. Отец его работал в каком-то «почтовом ящике», в отделе, где трудились только глухонемые — им родина доверяла самую секретную работу. Они-то не проболтаются! Потом его родителей убедили отдать сына в интернат, потом в военное училище, куда, конечно, глухонемых не принимают. Там он первый раз сдружился с такими же нормальными, как и он. Но в курсантской дружбе присутствовала какая-то неопределенность, которая просто не могла возникнуть в его прежних отношениях с глухонемыми сверстниками. Глухонемые как друзья казались ему намного надежнее говорящих.