Я тебе не ровня

Взял, любопытствуя, разметал ткань, а там…хлеб крупчатый, горячий еще. Дрогнуло сердце, не устояло перед такой заботой. Чтоб такие хлеба испечь к утру, надобно всю ночь не спать. А пуще всего изумило — запомнила, что любит он, Шумской.

— Мне-то за что? — старался голос умерить, чтоб не трепыхался.

— За доброту, боярин. Пожалел меня вчера, так чем я отплатить могу? — улыбается, ей Богу, улыбается и без хитрости всякой.

— Сама пекла? — мог бы и не спрашивать. Вон глаза у Арины красные, правда, не спала…

— Сама, боярин, — поклонилась Ариша. — Вира-то с меня, не с холопки, а долги надо отдавать."

"И смотрит, словно ласкает. Андрею бы отвернуться, поблагодарив, а он опять загляделся. Если бы не Буян, что заржал тихо и ткнулся мордой в плечо Арины, то так бы и стоял Шумской, глядел на косу золотую, на очелье, что прикрывало высокий белый лоб, да на лицо — тонкое и нежное.

— Хряпа, вот неугомонный! — девушка отпихнула ладошкой настырного коня, засмеялась, но умолкла, опасливо поглядев на Андрея. — Прости, боярин, я коня твоего не порчу, и первая к нему не лезу.

— Уже испортила, — вроде про Буяна, а вроде и про себя сказал-то.

— Чем же? — и улыбается, окаянная.

А тут еще как назло в малое оконце конюшни солнце заглянуло, облило, окатило Аринку светом своим ярким, будто золотом обдало косу ее, зажгло сиянием нестерпимым.

Шумской отвернулся, сунул узел с теплым хлебом в седельную суму и взлетел голубем на Буяна. Уж оттуда, глядя с высоты на Арину высказал:

— Смотри мне. Сказал же, не спущу.

— Наговариваешь ты на себя, боярин Андрей, — покачала головой, навеси зазвенели. — И на меня.

— Откуда смелая такая, а? — надо бы брови насупить, и указать славнице простой ее место, а язык иное бает. — Совсем меня не опасаешься?

— Не опасаюсь, боярин.

— А зря, Арина, — с тем словом тронул Буяна и выехал из конюшни в широкие ворота. Уж напоследок не утерпел и оглянулся.

Арина поклонилась, перекрестила его.

— Храни тя Бог, боярин Андрей. — А Шумской сей момент подумал, если уж и сбережет его что-то, так это Аринкино крестное знамение и взгляд глаз ясных, необъяснимого цвета.

И как же так вышло, что в осеннюю реку попал весенний лист? Как окрас-то такой получился, родился? Вот о таком, дурном, думал Андрей, выехав во двор. Принял из рук ближника шелом, кивнул Демьяну и отправились отрядом вон из крепостицы.

По уряду за воротами столпились семьи рантиков: в поход проводить, вослед поглядеть. Тут и тихий бабий вой, и вскрики ребятишек малых, и разухабистый смех молодых воинов, что удалью похвалялись перед безмужними славницами.

Демьян все башкой крутил, выглядывал. Шумской-то знал кого — Наталью Мельникову, первейшую в Берестово красавицу. Давно уж сох по ней, да девка и сама в его сторону глядела ласково.