6
0Девушки остановились, засмеялись, да и начали шутейный разговор с пригожим Дёмкой. А тот, болтать-то болтал, но будто тянуло его туда, где Люба стояла. Все обернуться хотел. С того слегка и изумился. А опосля и обомлел, когда спиной почуял — ушла боярышня-то. Разве можно спиной-то видеть и понимать?
Вечерним временем снова наткнулся в сенях на гордячку, трепыхнулся — его поджидала?
— Здрав будь, боярич, — голос-то у нее недобрый. — Ты, смотрю, всем подряд звезды-то с неба сулишь?
— Нет, не всем. Токмо красивым, — сказал и себя укорил за дурные слова.
— И что, верят тебе?
— А что ж не поверить? — улыбку на мордаху накинул, вроде как, бахвалился.
— Все чубатые вруны. Не люблю таких, — снова укусила, змеища.
Дёмка и осерчал!
— А мне не по душе гордячки. Вроде девка, а вроде и нет. Смахни с нее гордость-то, так под ней и нет ничего, окромя тулова, да башки с двумя ушами.
— Вона как? Так чубатые-то токмо чубом и хороши. Срежь его, а там и не башка вовсе, а чугунок пустой, — Люба глазами сверкнула, ослепила Дёмку, опалила.
Уж неведомо, что за бес в боярича вселился, а токмо разум он обронил, хватанул Любашу-то, к стене прижал и поцеловал так крепко, что сам малёхо сомлел. Думал наказать, рот ей залепить, змеище гордой, а вон оно как вышло…
Девушка трепыхнулась было отпихнуть его, но руки-то ему на грудь и уронила… А там уж обоих искрами посекло. Ить забылись совсем! В сенях-то кто угодно мог приметить. Опамятовали обое, когда услыхали шаги — холопка шла на стол ставить.
Дёмка боярышню отпустил, шагнул от нее, хотел слово сказать какое ни есть доброе, но припомнил Аришкину науку, жаль не ко времени.
— И ничего такого нет в тебе… Девка, как девка, — молвил, дурилка, повернулся и забыл куда идти.
Поплелся на крыльцо в одном кафтане, во двор сошел, а уж там за голову схватился — что ж такое было-то, а? Так и не разумел. Цапнул пригоршню снега и в лицо себе кинул. Провздыхался. Токмо вот на губах-то будто мёд остался. Змея-то оказалась не ядовитая, а сладкая.
С того дня и пошло-поехало! Дёмка от Любы нос воротил, Люба при Дёмке нос задирала. Нашла коса на камень… Одно худо — когда Люба мимо-то проходила, Дёмке все чудилось, что у него по спине горсть муравьев шастает. До того ее чуял, что слов нет. По ночам на лавке метался, сны дурные смотрел и все о ней, о змеище!
Так промаялся недели три, дурилка, пока не уразумел — нравится. Нравится до обомления. И света не взвидел… Обидел девушку-то, дурным словом наказал. И как быть?
Одним утром — снежным, серым — проснулся, сел на лавке, кряхотнул, как дедок старый, и решился.
— Никишка! Подь сюды.
Когда холоп в ложницу взошел, Дёмка и велел чуб ему резать, да не абы как, а ровно. Серчал, да сулился бедолаге нос отпахать, ежели криво будет. А Никишка-то что? Взял и смахнул красоту Дёмкину.
