Я проснусь

Несомненно, мое состояние вызвано тем, что меня накачали не пойми какими препаратами. В вене торчит катетер.

Снова засыпаю. Не успев разобраться… да ничего не успев.

Рывками, в минуты осмысленного включения, замечаю рядом капсулу с Ханной. Она тоже погружена в сон.

Кшатри же просто сидят на полу, безвольно свесив тяжелые головы. Позади мужчин металлическая решетка. Руки полосками темного металла скованы спереди. На ногах браслеты, связанные перемычкой, от них к решеткам по полу стелется цепь. Такие оковы используют для преступников.

За удобствами и здоровьем кшатри никто не следит. Знают, что они крепкие, или сохранять им жизнь не планируют?

О том, что Ханна не мальчик, нашим похитителям уже известно, так как нас переодели. Значит, на нее тоже есть планы, иначе ее не было бы рядом со мной.

В капсулах мы лежим в странной жесткой форме: рубашке и прямых штанах, напоминающих больничные одежды в социальных клиниках или, может, робы для преступников. Да, похоже. Вспоминаю, что видела подобные на складах в штольнях на Преисподней.

Короткие минуты бодрствования здесь заканчиваются одинаково. Писк прибора, и мне в вену впрыскивается новая порция лекарства. Каждый раз эта манипуляция отзывается моментальной горечью во рту.

Как же я хочу пить!

***Открыв глаза, обнаруживаю над собой белый потолок. Осматриваюсь, здесь все белое. Стерильная комната. Я лежу на матрасе, просто брошенном на пол. В углу унитаз и раковина. И камера слежения под потолком. Больше ничего нет.

Сушит рот. Сколько в меня влили разной дряни? Место где стоял катетер залеплено прозрачным пластырем, использующимся именно после их извлечения. По ранке я понимаю, что катетер достали недавно. А также, что на расходниках тут не экономят: пластырь не из дешевых, производства «Занкок-Мед».

Из украшений на мне только браслет веточками, что надел мне Шанриасс на Джи-3457. Его не смогли снять, ключ у мужа, а металл очень прочный, быстро от него не избавиться. Моих гвоздиков с турмалинами нет, как и кулона, который муж мне подарил на Аруне. Я его никогда не снимала."

"Воспоминания о тех, таких далеких днях невыносимой болью отдаются в сердце, я долго и до изнеможения плачу. Так горько мне давно не было.

И так безнадежно.

Все зря.

Все эти месяцы в Коалиции стали огромной ошибкой и, возможно, непоправимой. Увидеть родных любой ценой…

Дед и папа узнали, что я жива. Но им снова придется пережить мою гибель, если меня не спасут. Но я так хотела дать им знать, что со мной все нормально. Обнять и поделиться своим счастьем. И точно не хотела снова причинять такое горе. Сама я до сих пор не приняла смерть мамы. Каждый день думаю о ней, испытывая непримиримую боль и сожаление. А теперь они должны будут вновь пройти через это?

Я не питаю иллюзий о том, что смогу выбраться.