3
0
Прибыл на службу вовремя, а теперь сидел и честно занимался положенным по должности делом — разбирал бумаги, связанные с делом по самоубийству Екатерины Михайловой, раздумывая — что из них выкинуть, а что слегка поправить. Если уголовного дела нет, то и следственных действий проводить не положено. Скажем — Акт осмотра места происшествия можно оставить и так, а вот допрос Ракожора надо превратить в «объяснение». Но там и делов-то — взять ручку да исправить слово. Акт изъятия вещей покойной у бирюка я не сделал, да и сами вещи остались у пристава. Были бы у меня, можно было бы сразу свекрови и отдать, взяв расписку. Ничего, сама потом сходит и заберет. Кстати, Ангелина Никодимовна ни разу не заикнулась о вещах покойной невестки. Плюсик ей.
Вспомнилась жалоба брата отравившегося фельдшера Виссариона Щепотьева[1], который переживал, что ему не возвращают барахло покойного — старые штаны, кальсоны и что-то еще.
Все-таки, кое-что меня в самоубийстве Екатерины смущало. Во-первых, нужно было сразу спросить у свекрови — не ударялась ли невестка затылком накануне смерти? Предположим — лазила в голбец за картошкой, да и стукнулась головой. Впрочем, это уже детали. Доктор-то все равно станет делать вскрытие.
Или отменить вскрытие? Кажется, все здесь ясно и понятно. Нет, отменять ничего не буду. И не забыть еще направление написать.
Что-то еще было и во-вторых… Что именно? Ах, да. Спрашивается — куда делась обувь? Ракожор решил «замылить» туфли? Или башмаки — что там у нее на ногах было? Нет, вряд ли. Мы его изрядно напугали, не решился бы врать."
"Возможно, Екатерина вышла из дома босой. Женщина она деревенская, не привыкать босиком бегать. Решила обувку сберечь и оставить ее свекрови. Вон — не взяла же она колечко и сережки. Старая юбка, блузка с платком — кому они нужны? Если только ее же и похоронят в этой одежде. А обувь и продать можно.
Дверь отворилась без стука.
— Господин Чернавский, дозволите? — услышал я голос господина Литтенбранта.
Аглицкий джентльмен из сельской глубинки! А еще мой разлучник, что увел у меня квартирную хозяйку и любовницу. Я-то с одной стороны этому рад — проблема разрешилась сама собой, но с другой, посматриваю на Литтенбранта как на удачливого соперника. Сам знаю, что это глупость, а все равно…
— Петр Генрихович, какими судьбами? — вскочил я с места и пожал твердую мозолистую руку, привыкшую к рогатинам и спусковым крючкам. — Как это вы решили покинуть свой уединенный приют?
— Дела, Иван Александрович, дела, — вздохнул Литтенбрант, усаживаясь на стул, а с его охотничьего плаща во все стороны полетела дорожная пыль. Зато открылись петлицы, на которых красовались две звездочки, вместо одной. — Век бы сюда не ездил, но пришлось.
