8
0Самый молодой, с омерзительным лицом, заговорил о золоте:
– Косоглазый фикс купил, соргу[90] атаману заплатил, а тот нам долю не выделил. Тянет, тянет… Неправильно это!
Облезлый и здесь взял начальственный тон:
– До октября осталось всего ничего, мы свое получим. Ты поменьше гундось насчет сорги, Александр Созонтович этого не любит.
И оглянулся назад:
– Что-то рваное ухо долго не идет…
Договорить он не успел – Лыков напал.
В одну секунду он полоснул Вовку финкой по шее и, переведя режущий удар в колющий, всадил ее под четвертое ребро молодому бандиту. Мгновенно выдернул клинок и занес его над опешившим главарем. Тот застыл, сидя на траве, не понимая, что происходит. Когда осознал, попытался подтянуть к себе лежавшую сбоку винтовку. Сыщик покачал головой:
– Облезлый! Ты не успеешь.
– Чё? А?
– Руки заведи за спину. Живо, дрянь!
Фартовый нехотя убрал руки, но при этом посмотрел на сыщика снизу вверх безо всякого страха. Он уже пришел в себя.
– Узнал меня?
– Узнал, фараоново семя. Ловко ты нас нахлобучил.
– Поговорим перед смертью?
– Отчего не поговорить? – Облезлый уселся поудобнее, словно не его собирались убивать. – Спрашивай, пес.
– Сколько вас там?
– Много, на тебя и твоих приятелей хватит.
– А точнее?
– Семьдесят человек. И все решительные!
Алексей Николаевич отдавал должное хладнокровию бандита: тот держался молодцом.
– Семьдесят? Ого. И пулемет у вас имеется?
– И пулемет, и бомбы. Приходи, наши тебя встретят.
– А ведь приду, Облезлый. Ты, правда, этого не увидишь… Скажи, а когда вас сменят?
– Через три дня, – опять соврал начальник засады.
– Да? А Вовка сказал, что завтра.
У Облезлого дернулась щека.
– Плохо на тот свет уходишь, гадина, – зло продолжил сыщик, заводя сам себя. – Правды говорить не хочешь… Ладно, скажи хотя бы, кто эти двое? Рваное ухо я узнал: Акепсим Баранов, убийца девятилетнего ребенка в Сарапуле. Собаке собачья смерть. А другие?
– Не помню, ваше благородие, – с издевкой ответил бандит. – Ты, Лыков, не тяни. С нами всегда был лютый зверь… Сам себе и судья, и прокурор? Выше Бога себя ставишь? Режь уже…
– Ну, тогда мне от тебя никакого проку нет. Прощевай.
Добив последнего «македонца», сыщик некоторое время сидел, унимая дрожь в руках. На душе у него было погано. Лишить жизни четверых… Ведь когда-то они назывались людьми, ходили в церковь, строили планы, пробовали ремесло… Однако вышли в бандиты. И теперь поджидали Лыкова и его друзей, чтобы перестрелять их из засады.
Если бы кто видел сейчас статского советника со стороны… К нему страшно было подойти, и даже смотреть – невыносимо. Четыре человека лежали на земле, и кровь их еще дымилась, остывая. Простит ли Всевышний рабу своему и эту казнь?
Но распускать нюни было некогда. Завтра караулу придет смена.
