5
0Кто-то отчаянно и довольно громко стучал в двери, будто пытаясь вырваться.
– Что это?..
Я сама повернула ручку двери, выбралась в холл и помчалась по лестнице вверх, мучимая самыми плохими предчувствиями. Как я и предположила, шум раздавался из-за двери Максима Петровича: по ней действительно словно кулаками стучали изнутри, пытаясь выбраться. Однако кричала хриплым и сдавленным голосом почему-то Лизавета. Кричала что-то нечленораздельное, больше всего похожее на «Помогите!»…
– Лиза! – опережая меня, к дверям подбежал Ильицкий, повернул несколько раз ручку, но она, видимо, не поддавалась, и он, чуть отойдя, попытался высадить дверь плечом.
Из дальнего конца коридора показалась в этот момент Натали, бывшая, кажется, в купальне. А секундой позже выглянули и Вася с Людмилой Петровной.
Дверь все еще не поддавалась. Хрипы Лизаветы становились все слабее, зато раздавались крики Эйвазова – куда более бодрые. Я уже с ума сходила от догадок, что может там происходить, когда Ильицкий все же сорвал дверь с петель, навалившись на нее всем телом.
Лизавета с посиневшим уже лицом лежала на полу и рукой все еще судорожно пыталась стучать в дверь, а Максим Петрович, весь красный от натуги, сжимал на ее шее руки и шипел с невиданной злобой в голосе:
– Не смей, слышишь! Не смей их трогать!
Ильицкий тотчас принялся разжимать сухие, но крепкие, как оказалось, руки старика, сковавшие шею Лизаветы, – и это удалось ему вовсе не сразу. А когда удалось, Лизавета, судорожно вдохнув воздуха, принялась надсадно кашлять.
На крики прибежали и Андрей с князем, бывшие минуту назад на веранде, и смотрели на происходящее круглыми от ужаса глазами.
Эйвазов же перевернулся на спину и сам теперь хватал ртом воздух, будто задыхался.
– Папа! – взвизгнула Натали, бросаясь сквозь толпу к отцу.
– Андрей, сделайте что-нибудь! – поспешно произнесла я, видя, как Максим Петрович скребет пальцами по сорочке на груди, словно пытаясь разорвать ее. – Андрей, не стойте же!"
"Он только после второго моего окрика вышел из оцепенения, кивнул и бросился в свою комнату – за чемоданом с лекарствами, должно быть. А Ильицкий, тоже очнувшись, выпустил из объятий едва живую Лизавету и кинулся открывать окна, чтобы дать доступ свежему воздуху.
Но было уже поздно.
– Не смей… не смей… – еще шептал одними губами Эйвазов, но это были последние его слова. Уже в следующую секунду он обмяк на полу, а глаза его остекленели, не видя ничего.
Глава шестнадцатая
Ночь была столь длинной, что казалось, рассвет не наступит уже никогда. Было очень много слез и всеобщая растерянность: никто не понимал, как вышло, что еще совсем недавно шедший на поправку Максим Петрович лежал теперь на этом полу и не дышал.
