5
0Просто приподнял Натали над полом и вручил ее хрупкое тельце брату:
– Если захочешь ее убить, я с удовольствием помогу.
– Фу, какой ты бука, Женечка! – обиженно надулась Натали. – Знаешь что! Я даю тебе задание рассмешить меня – прямо сейчас!
И, показательно нахмурившись, встала напротив него.
– Может, сначала хотя бы залог мой отдашь?
– Да пожалуйста! – Натали не глядя сунула руку в вазу и вытянула десятирублевую ассигнацию, лишний раз демонстрируя, что прекрасно осведомлена, кто что поместил в вазу и что у Ильицкого нет фантазии даже для того, чтобы положить безделушку, а не деньги. – Вот твой залог. А теперь рассмеши меня.
Все замерли в ожидании, что Евгений Иванович станет рассказывать анекдот, шутку или хоть фокус покажет. Но тот предельно медленно расправлял свою десятку, укладывал ее в портмоне, а потом вдруг поднял перед носом кузины указательный палец.
– И что? – изумилась моя подруга.
Ильицкий, не меняясь в лице, несколько раз согнул палец. Губы Натали дрогнули, но она совладала с собой и только вымолвила сухо:
– Я уже давно не смеюсь над подобными глупостями.
Тогда Ильицкий изобразил тем же пальцем змейку – и тут Натали не выдержала: зажала обеими руками рот и согнулась пополам от хохота.
– Что и требовалось доказать, – изрек с каменным лицом Ильицкий.
В отличие от сына даже матушка Евгения Ивановича сегодня была на высоте. Ей выпало прочитать стихотворение, и она, молитвенно сложив руки, нараспев начала:
– Я к вам пишу! Чего же боле…"
"Людмила Петровна излишне театрально пыталась изобразить влюбленную девицу, показывая, что с самоиронией у нее все в порядке. А все смеялись – не над ней, а над образом.
Когда же в середине стиха Людмила Петровна сбилась, ей на помощь вдруг пришла Лизавета Тихоновна, дочитывая стих в той же манере. А вскоре и вовсе начался театр в лицах: Натали сунула в руки мачехе раздобытый где-то веер – видимо, для большего соответствия образу Татьяны; князь Михаил Александрович, поддавшийся всеобщему веселью, изображал на заднем плане кого-то задумчивого со страусовым пером и газетой, а Лизавета, окончательно войдя в роль, пылко читала:
– …Незримый, ты мне был уж мил, твой чудный взгляд меня томил… – обращаясь, естественно, к тезке Онегина.
Такого даже Ильицкий не выдержал и соизволил улыбнуться.
Я же в который раз удивлялась этим странным русским: как они умудряются за одну всего лишь неделю поссориться, всем вокруг давая понять, что враги отныне и навек, а потом помириться с той же страстностью?
– Михаил Александрович, а вы кого изображали? – спросила Натали, когда представление было окончено.
