5
0Она лежала на полу, устремив раскрытые глаза в потолок, а закостеневшие уже пальцы судорожно вцепились в веревку, плотно охватившую ее шею. Это не было самоповешением: концы веревки свободно лежали на полу. Кроме того, в избе, где еще пару дней назад царил относительный порядок, сейчас все было перевернуто вверх дном. Здесь боролись как минимум два человека. Эйвазова отчаянно пыталась защититься. О том же говорили ее растрепанная прическа и изорванное платье – подол, задравшись, оголял ноги, которые князь торопливо прикрыл. Закрыть мертвые глаза Лизаветы у него уже не вышло.
– Лидия, вам лучше все же выйти на воздух, – сказал он после.
В этот раз я только кивнула, не став спорить.
Уже снаружи князь, по-прежнему не пуская слуг в избу, давал распоряжение одному из лакеев:
– Нужно ехать. Немедля. Телеграфировать в полицию, что… произошло убийство. Пусть сюда кого-нибудь пришлют. И… я очень прошу, не нужно пока рассказывать об этом посторонним.
Слуга часто кивал и, выслушав все, поспешно направился к дороге. Впрочем, я очень сомневалась, что последняя просьба Михаила Александровича будет принята во внимание.
Я наблюдала за действиями мужчин отстраненно и с трудом понимала суть их разговоров. Отвечала, кажется, невпопад. И опасалась даже посмотреть еще раз на избу, не то что войти туда.
Меня поразила смерть Лизаветы… именно поразила. Убийство. Я никак не ожидала такого: думала, может, она упала, ранена, заблудилась… И я даже не могла понять сейчас, как к этому отношусь. И почему-то вспоминала не последний наш разговор, окончившийся взаимным раздражением, а тот – первый. Как Лизавета вела меня в мою комнату, освещая коридор свечкой, как призналась, что сирота, и как я пожалела ее тогда, сравнив с собой. И подумала еще, что никто в этом доме ее не любит, кроме Максима Петровича. Вот уж и его нет. Но если по Эйвазову плакал весь дом и обе Масловки, то по поводу смерти Лизаветы, должно быть, большинство скажет лишь «и поделом ей».
И еще горше мне стало, когда я поняла, что всем сердцем не хочу, чтобы о ней тосковал один-единственный человек. И – о, ирония – именно он ведь и станет тосковать больше всех…
* * *Люди из полиции приехали, когда уже вечерело. Дело взял на себя аж судебный пристав из Пскова – приятный и воспитанный господин лет тридцати пяти, назвавшийся Павлом Павловичем Севастьяновым. Был он невысокого роста, с солидным брюшком и все время мучился от духоты. Севастьянов совсем не походил на тех высоких и плечистых полицейских чинов, которых мне изредка доводилось видеть в Петербурге.
«Зато, наверное, умный…» – подумала я.
Нас всех собрали в столовой.
