5
0
— Почему это? — недоуменно спросила я.
— Потому что их адреса являются тайной следствия, вот почему. Вдруг вы будете оказывать на них давление?
— Именно это я и хочу сделать, я хочу оказать на них такое давление, что у них дерьмо изо всех щелей полезет, — как можно спокойнее произнесла я. — Кстати, они уже не подследственные, так что давайте адреса, иначе завтра обо всех ваших делишках прочитают в крупнейших областных газетах. У меня в машине корреспондент одной из них, можете полюбоваться.
Старлей, недоверчиво косясь на меня, поднялся и подошел к окну, я встала рядом. Костик, как я ему и велела, стоял внизу с «Никоном» наперевес.
Из здания райотдела милиции я вышла с необходимыми мне адресами.
* * *"
"У меня было несколько возможностей узнать, где находится труп Шатрова. И самая, как мне казалось, простая — это зажать Рыжего или любого из его бригады в темном углу и, приставив пистолет к башке, потребовать выложить мне все как на духу. Роль столь грозной духовницы была мне по нутру. Именно сейчас. Почему-то всем вынюхиваниям и слежкам я предпочла действия грубые и решительные. Или в этом находили выход эмоции, связанные с появлением Кости? Ну не бревно же я в конце-то концов! Целую минуту я воображала, как круто разберусь с Рыжим. У меня в записной книжке значились две фамилии: Горшков и Ревякин. Я испытывала затруднение с выбором: кому какую фамилию дать. Конечно, не мое это дело — давать фамилии, просто мое воображение работало, выполняя роль адаптера. Я должна была привыкнуть к тому, что Рыжий — Павел Горшков или Николай Ревякин.
Горшков жил в трехэтажном старом доме, не очень опрятном и не очень спокойном. Поднимаясь на третий этаж, я слышала, как бурлит нутро этого причудливого дома, расположенного в центре города, но имеющего за окнами вполне деревенский ландшафт. Первый и второй этажи сотрясали пьяные вопли и зычный блатняк «Лесоповала». Едва я миновала второй этаж, дверь одной из квартир отворилась и оттуда с диким визгом выскочила всклокоченная баба и, заливаясь слезами, побежала вниз. Вдогонку ей неслись несвязные речи ее товарок. Ругань или жалобы — понять было трудно. Она выла белугой и тоже что-то выкрикивала, переходя то на плач, то на ожесточенный мат-перемат.
Я поднялась на третий этаж. «Ну, а сейчас мы развлечемся», — злорадно усмехнулась я, сжимая рукоятку пистолета. Я нажала на звонок. Дверь была стальная, за ней, очевидно, находилась еще одна. Вместо двери, в которую я звонила, открылась другая, та, что была напротив. Оттуда выглянула девица лет двадцати с выкрашенными в белый цвет волосами. Ее круглое, немного одутловатое лицо изнемогало под вечерним макияжем.
