Его любимая кукла

Сжав его ладошку и представившись в ответ, также серьезно, как это делал Кирилл, Роман почувствовал, как внутри у него что-то дрогнуло. Подумалось неожиданно, что у него тоже мог бы быть такой сын. От Арины. И понял вдруг, что безумно хочет ребенка от этой женщины, хотя прежде об этом совсем не думал.

Подняв глаза от мальчика, он встретил взгляд женщины, которую узнал мгновенно. С волосами, тронутыми серебром, она все ещё была статной, элегантной и красивой. Горянская кивнула ему с таким видом, словно они были старыми знакомыми, и он испытал внезапно что-то странное – ощущение, что действительно знает ее много лет, хотя видел впервые в жизни. И дело было даже не во внешнем сходстве с Ариной, хотя оно было поразительным, а в чем-то ином, совершенно иррациональном и необъяснимом логикой, которой он привык руководствоваться.

Когда Елизавета и Кирилл вышли, он тряхнул головой, прогоняя неясное ощущение, и снова сосредоточил взгляд на Арине, ожидая, что она все же ответит на его вопрос. Несмотря на то, что он уже был в курсе издевательств, которые практиковал на ней бывший муж, слышать, как она сама рассказывает об этом, было ещё тяжелее, чем смотреть на отвратительную картинку на экране."

"Он пожалел вдруг о том, что все случилось так. Что они встретились слишком поздно для них обоих, когда оба были уже изломаны и не способны ни на что иное, кроме как выплескивать чувства через секс, не затрагивая ничего внутри друг у друга. Что были уже не способны ни доверять, ни делиться тем, что болело. Хотя, быть может, если бы он не захотел ее в качестве игрушки, а она не нуждалась бы в деньгах – они могли бы никогда не встретиться вовсе. Не наломали бы дров, не совершили ошибок… и не нуждались бы в друг в друге. Как, впрочем, и ни в ком ином, если не считать его работы и ее сына. И это было бы ужасающе неправильно. Бессмысленно. Тленно.

Но сейчас он стоял перед ней, приехав сюда, чтобы что-то исправить, а она считала, что для него это уже неважно. Глупая.

– Да, этот подонок действительно мертв, – ответил он Арине. – Я собственными глазами видел, как горела его машина. И тело… видел тоже.

От жутких воспоминаний к горлу подкатила тошнота, напоминая о том, как близок он был к краю. Краю собственной жизни. Но в данную минуту, когда стоял в этой комнате, чуть старомодной, но уютной, думать о том, чего едва не сделал, казалось каким-то кощунством. Словно своими мыслями мог замарать это место, где Арина, судя по всему, нашла долгожданное спокойствие. И если о чем-то ему действительно стоило подумать – так это о том, чтобы убедить ее, что спокойствия мало для счастья.

– Мне жаль, что всё у нас получилось так, – снова заговорил он. – Что я был слишком болен – не физически, а душой, чтобы интересоваться чем-то ещё, кроме твоего тела.