Древняя штучка

Кондрахин опять ко мне. Вышли на Следственный комитет. Оттуда прислали проверку, и обнаружилось, что настоящим убийцей был какой-то мажор. А «следаку» его папаша кинул несколько миллионов. Тот нашел ранее судимого и повесил на него это убийство. Ну, теперь сам в одной из здешних камер обретается. У него, оказывается, такая фабрикация была на потоке – он уже двоих отправил в тюрьму по ложному обвинению. Поэтому, хоть Кондрахину я и даю время от времени встряску, чтобы не увлекался, но и не запрещаю…

Взяв «маляву», Лев с огорчением понял, что прочесть ничего не сможет – текст был изложен одним из типов арабской вязи. Тем не менее, поблагодарив начальника охраны, он пошел в дознавательскую, где в этот момент Крячко должен был заниматься криминальным авторитетом Лекарем. Когда Лев уже взялся за ручку двери, его вдруг осенила неожиданная идея. Он набрал номер Орлова и, услышав генеральское «Да?!», быстро заговорил:

– Петро, есть вариант: надо отпустить Лекаря, как если бы за него походатайствовал какой-нибудь большой чин. Но при этом его сразу же нужно будет взять под негласный тотальный контроль. Как только он решит смыться, прихватив с собой раритет, мы его задерживаем, и – дело в шляпе. Как смотришь на такую «маленькую военную хитрость»?

Некоторое время в трубке царило молчание, после чего Орлов обалдело произнес:

– Лева, вы со Стасом – и авантюристы, и волюнтаристы. Ты понимаешь, сколько надо согласований, чтобы этого бандюгу выпустили? К тому же этот вопрос надо решать с руководством ФСБ. Улавливаешь?

– Улавливаю, улавливаю! Но я не вижу другого реального способа заставить Лекаря расстаться с артефактом. Зная его характер, могу сказать уверенно: он скорее сдохнет, чем пойдет с нами на сделку или какие-то уступки. Думай! На то ты и генерал, начальник Главка, чтобы решать нерешаемые вопросы. На моем и на Вольнова уровне такой вопрос не решить. Согласен?

– Согласен… – с нотками досады обронил Орлов. – Ну, и какой ты видишь реализацию своей затеи на практике?

– Слушай внимательно! – приглушив голос, начал излагать свою задумку Гуров."

"А Станислав в это время вовсю вел допрос Бараби Ангирдо. Причем тот, будучи вызванным повторно, этим обстоятельством был весьма озадачен и поэтому держался крайне настороженно. Он вдруг почувствовал, что у этого опера почему-то резко изменилось настроение, словно открылось какое-то второе дыхание. Если во время первого допроса опер выглядел усталым и скучающим, то теперь в его взгляде было что-то пронзительно-ястребиное. Он был энергичен, напорист и уверен в себе. Это беспокоило и даже пугало. К тому же тема, затронутая опером, для Лекаря была весьма болезненной. Он вспоминал тот день, когда дал своим подручным распоряжение «угомонить» несговорчивого журналиста.