3
0
Я не знаю в точности, что произошло, какую зыбкую грань перешагнул Прохор Олегович. Ни одна душа, что живая, что мертвая, об этом уже не расскажет. Но только после его бесследного исчезновения и легла на род Митасовых тяжкая печать проклятия.
Моему отцу, Ивану Прохоровичу, в ту пору было двенадцать лет. До пропажи Прохора он подавал большие надежды, и многие опытные демонологи, бывавшие в поместье, полагали, что мальчик превзойдет отца в искусстве, как только повзрослеет. Но судьба — или злой рок — рассудили иначе. Сила каждый день покидала его — помалу, по капле, но покидала. Это очень сложно объяснить, но такие вещи чувствуются. Твой защитный круг тускнеет, цепи, удерживающие бесов на месте, становятся слабже, даже внутренний свет, без которого одно присутствие адских тварей в нашем мире способно сломить, гаснет.
Иван трудился в поте лица, вызубрил наизусть всю обширную библиотеку нашего рода, засыпал и просыпался с заклятиями на уме — и все равно не достиг даже половины могущества Прохора Олеговича. Он так и не смирился с этим. Ничего, кроме горя, его упорство не принесло."
"Увы, многие родители стремятся к тому, чтобы их дети прожили то, чего они сами не смогли. Мой отец, сполна вкусивший горечь обид, оказался из таких. Чуть ли не первое, что я помню — строгий профиль деда на портрете, его волевое лицо с тяжелым подбородком, колючий взгляд. А еще запах пыльных книг, серы и… скуки. Наверное, Иван видел, что проклятие набрало силу, и природой мне дано немного, поэтому он пытался выковать из меня демонолога.
А выковал только ненависть. За любое неверное действие, за любой просчет в ритуалах отец нарекал меня позором рода и отправлял в подвал. Неделями я дневал и ночевал там, перебиваясь корками хлеба и колодезной водой. Злоба грызла меня изнутри, я проклинал всех — деда, который стал причиной наших бед, упертого отца, не желавшего видеть очевидного, себя…
С очередным приступом ярости я справился, только выпустив пар. Разгромил подчистую стеллаж с книгами и в изнеможении повалился на лежанку. А когда очнулся, передо мной возникло лицо Савелия, верного слуги, который растил меня с детства. Он протянул мне тарелку с куском вареного мяса. Я поблагодарил старика… и выронил вилку.
Потому что увидел на лице Савелия то, что было для меня, представителя благородного дома, постыднее всего на свете.
Жалость.
В ту самую минуту я пообещал себе, что обрету мощь, о которой мой отец не мог даже и мечтать. Что посрамлю обидчиков и злопыхателей. Что верну роду Митасовых его былую славу. И я был готов дорого за это заплатить.
…
Я хмыкнул и прочертил последнюю фразу пальцем. Любопытная штука вырисовывается, и есть у меня одна мысль. В слухах, которые о Митасове по местности ходят, есть доля правды.
