6
0Впрочем, неудивительно, от такого тона Мурильо и сам шарахнулся бы.
– Он пропал.
– Как – пропал? Когда?
– Снелл говорит, видел его два дня назад. На пристани. Тогда-то он и не пришел домой… ему всего пять…
– Два дня?!
Лицо Скаллы медленно побледнело, глаза наполнились ужасом.
– Два дня?!
– Снелл говорит…
– Дура!.. Этот мальчишка лжец и вор!
Под таким напором Мирла отступила.
– Он передал нам твои деньги…
– Да, после того, как я его чуть не придушила! Что Снелл сделал с Драсти? Что?
Мирла расплакалась, выкручивая себе растрескавшиеся руки.
– Он клянется, что ни при чем…"
"– Постойте. – Увидев, что Скалла хочет ее ударить, Мурильо поспешил вклиниться между женщинами. – Что случилось? Пропал ребенок? Я могу расспросить знакомых – у меня обширные связи. Успокойтесь и давайте все обдумаем. Говорите, его видели на пристани? Значит, нужно узнать, какие суда отплывали из гавани в последние дни. Торговый сезон только начался, поэтому круг поисков будет невелик. Итак, мальчику пять лет, и его зовут Драсти… – Нижние боги, да как вы вообще отпускаете пятилетнего одного на улицу? – Можете его описать? Волосы, глаза и так далее.
Содрогаясь от рыданий, Мирла кивала, и кивала, и кивала…
Скалла тем временем развернулась и, гулко топая сапогами, убежала из школы.
Мурильо удивленно смотрел ей вслед.
– Куда… Что вообще происходит?
– Э-эт-то ее сын, – проговорила Мирла между всхлипами. – Ее родной сын, но она от него отказалась, поэтому он живет с нами, а Снелл – Снеллу это не нравится, и он издевается над мальчиком иногда, но никогда не сделал бы ему ничего плохого, не сделал бы!..
– Мы его найдем, – пообещал Мурильо. Найдем, да пребудет с нами и с мальчиком милость Госпожи. – Теперь, пожалуйста, расскажите о нем все, что знаете. Как он выглядит, чем обычно занимается – да, и об этом тоже. Мне нужно знать все, Мирла. Все.
Своим недалеким, но по-животному проницательным умом Снелл понимал, как пользоваться тем, что окружающие считают тебя хорошим. Даже если всплывает жестокая правда, достаточно жалостливо расплакаться, и большой защитник закроет тебя руками. Все матери так поступают.
Можно ли надеяться, что, хотя бы изредка, хотя бы глубокой ночью, когда из темноты выползают все страхи, ребенок задумается, как его поступки подрывают материнскую веру: и в него, и в нее саму тоже? Как ни крути, сын есть продолжение матери (так она, во всяком случае, убеждена где-то в неописуемой глубине души, невидимой, но надежной, будто железная цепь). Ругаешь ребенка – страдает и мать, ведь это ее роль ставится под вопрос: чему она научила свое чадо или не научила, на что решила закрыть глаза, а где просто притворилась, будто ничего и не было.
Поплачьте о матери. Снелл никогда не станет – все его слезы исключительно для него самого.
