7
0Потом он негромко и беззаботно произнес:
– А до сих пор мы чем занимались?
– Пока она была здесь, оставались шансы, что Искупитель пробудится и осознает свою священную ответственность. Теперь же о них обоих можно не заботиться.
– А я никогда особо и не заботился, – проговорил бывший урдом, оскалившись. – Проваливай обратно в свою нору и можешь прихватить с собой кого пожелаешь – как ты сам заметил, больше нам никто не мешает.
Жутковатое создание поспешило прочь, а Градитхан поманил к себе одного из подручных.
– Проследи за андийской свиньей, пока он идет к Покрову. Но не приближайся. Потом отправишься к нашим друзьям в городе. На Кургане все под контролем – так им и передашь, понял? Если успеешь вернуться до заката, можешь выбрать себе любую женщину – хочешь, держи ее у себя, хочешь, сразу потом удави, мне насрать. Пошел!
Он стоял под дождем, всем довольный. Дела идут все лучше и лучше. Если прищуриться, отсюда почти что можно разглядеть треклятую башню с отвратительной драконьей статуей на крыше – ну, недолго ей осталось стоять. Все они там кровью умоются!
Хотя он того и не сознавал – во всяком случае недостаточно, чтобы понять причину внезапно продравшего его холода, – отворачиваясь сейчас, он разорвал нечувствительный контакт с сонным, холодным взглядом рептилии, способной видеть по-настоящему далеко – сквозь дождь, сквозь дым, при необходимости и сквозь каменные стены.
Силана вовсе не была резным изваянием. Никогда не спящая, всевидящая защитница и стражница, столь любимая Сыном Тьмы и обладающая абсолютной, обсидиановой остротой суждения – вот кто она была. И ужасная в гневе? Мало кто из смертных мог даже вообразить, сколь это истинно и на что способна неподкупная справедливость.
Оно, вероятно, и к лучшему.
«Не спрашивай дракона, что есть милосердие»."
"Когда владение мечом посредственное, требуется нечто еще. Ярость. Беда в том, что ярость разрушает собственный сосуд, заставляет хрупкую глину трескаться, ищет слабые места – обычно там, где проходит склейка. Починить его нельзя, нет такого клея, который бы скрепил осколки и удержал их вместе.
Нимандр думал о глиняных сосудах. Амфоры в сетчатой оплетке бряцали о борта повозки, неся внутри себя про́клятый нектар – порождение ярости, возможно, не столь отличающейся от той, что струилась по жилам Нимандра в бою. Ярость схватки еще называют даром богов – так, по крайней мере, говорил малазанский морпех Смрад, когда спускался в трюм адъюнктского флагмана, где держали тисте анди. С собой у него неизменно был кувшин с ромом.
Поначалу Нимандру, как и другим его сородичам, претило общество малазанца, но тот был настойчив, словно сапер, делающий подкоп.
