0
0
Неподалеку от берега бухты процессия остановилась и неподвижно и молча стала ждать. Лишь молодая темноволосая статная загорелая болгарка с белым сверточком в руках отделилась от толпы, вошла по колени в бухту и остановилась там, наблюдая за занятыми на фелюге мужчинами.
«Жена Косты», — подумал Кольцов с потаенной завистью. На какое-то мгновенье вспомнил Таню. Она иногда, правда, все реже и реже, являлась к нему в коротких беспокойных снах почти всегда одной и той же застывшей картинкой: ромашковое поле, вероятно, где-то во Флери-ан-Бьер, и она, чуть наклонив голову, кокетливо смотрит на него и едва заметно улыбается.
Коста наконец спрыгнул со шхуны и побрел по воде к жене. Он не поздоровался, не обнял ее, а лишь приподнял край одеяльца, прикрывавшего личико младенца от света. Ребенок смешно поморщился, размышляя, заплакать или нет — и плакать не стал.
«Вероятно, это и есть вершина счастья: небо, солнце, крикливые чайки, и их трое — он, она и этот крохотный сверточек, который крепче манильских канатов связывает их друг с другом», — подумал Кольцов. В его жизни это не случилось и, кто знает, случится ли когда-нибудь что-то подобное?
Атанас тоже вышел на берег и пошел к ждущим его родителям и стоящей с ними немолодой болгарке — его жене.
И, словно по команде, на опустевшую фелюгу разом бросились и детвора, и молодежь. Они привычно волокли на берег и укладывали на телегу все, что не должно находиться там во время ремонта. Вероятно, эта процедура повторялась не один раз, и каждый знал в этой работе свое место и свои обязанности.
Лишь еще двое — молодой и старик — не участвовали в общих хлопотах и стояли чуть особняком. Быть может, смотритель маяка и его помощник или какая-то родня Атанаса или Косты. Заросший, в неопрятной крестьянской одежде и в странной, сшитой по турецкой моде, фуражке, он время от времени с едва заметной улыбкой поглядывал на Кольцова. И когда старик наконец надолго остановил на нем свой взгляд и широко улыбнулся, лишь тогда Кольцов, и то не сразу, узнал… Красильникова. Его выдала широкая улыбка и смеющиеся глаза, вокруг которых лучиками сбегались мелкие морщинки.
Вся процессия, толкая груженную тачку, теперь потянулась наверх, к маяку, туда, где над самым обрывом стоял дом Атанаса.
Мальчишки-болгары обратили внимание на Леню, на его короткие «барские» штанишки, на сандалии, которые он нес в руках. Стали что-то обсуждать, посмеиваться. Леня заметил это, стушевался и отошел поближе к Кольцову. Кольцов все понял. Он взял Леню за руку, подвел к мальчишкам и, указав на него взглядом, сказал:
— Леонид. Можно — Леня. Понятно?
Мальчишки кивали и один за другим стали молча пожимать ему руку.
Кольцов вернулся к Красильникову:
— Зачем сам сюда пришел? — спросил Кольцов.
