0
0
Они поднялись по железной винтовой лестнице в коридор верхней палубы, пошли по нему.
Здесь было немного чище, хотя и здесь была теснота, и от голода и морской болезни страдающих тоже было предостаточно. Они сидели и лежали вдоль стенок кают, образовав узкий проход.
Им навстречу шла дородная дама в горностаевой накидке, ведя на поводке белую пушистую крошечную собачку. Не доходя до них, собачка обнаружила что-то для себя интересное, но дама дернула ее за поводок и строго сказала:
— Зизи, не сметь!
Пропуская даму, они отступили к стене. Собачка, проходя мимо Слащёва, вдруг встала на задние лапы и, привычно что-то выпрашивая, радостно залаяла.
— Зизи, как не стыдно! Прекрати! — снова прикрикнула на собачку дама и, удивленно разглядывая странное одеяние Слащёва, сказала: — Зизи очень любит военных. Мой муж — тоже генерал.
— Здравствуйте! Очень приятно, — учтиво поклонился Слащёв, и они разошлись. Когда дама с собачкой удалилась, Пантелей сообщил:
— Графиня Соболевская. Наши соседи. Занимают каюту капитана «Твери».
— Завидуешь?
— Жалею генерала.
Пошли дальше. Пантелей в который раз обернулся:
— А какая красивая, ваш дитство. Верите-нет, я как первый раз ее увидел…
— Ты про собачку?
— Та ну вас! Я про дите. Ну чистый ангелочек!
— Девка?
— Ага. Девонька. Махонька, волосики рыженьки, а глаза, ну, прям як… — на мгновенье он смолк, не сразу найдя сравнение. — Знаете, прям як у нашего филина Яшки.
— Что? Опять со всех севастопольских свалок живность насобирал? — сердито нахмурился Слащёв.
— Та не! Только наших старых вывез: кота Барона и филина Яшку, — стал оправдываться Пантелей. — Но оны не в каюти. Оны при мне, в каптерки.
— То-то же! А то еще микробов занесут, — сердито вразумил Пантелея Слащёв.
Возле двери одной из кают Пантелей остановился. Из-за двери донесся тихий детский плач.
— Тут оны, — пальцем указал на дверь Пантелей."
"Слащёв резко распахнул дверь и увидел склонившуюся над деревянной коробкой, заменяющей колыбельку, Нину. Она подняла голову, и Слащёв не сразу узнал ее: худая, осунувшаяся, с синими кругами вокруг глаз, увидев Якова Александровича, она посветлела лицом, хотела броситься к нему, но он опередил ее и строго спросил:
— Почему дите плачет?
Иначе представляла себе Нина эту встречу. Она поникла головой и растерянно ответила:
— Молока нету.
— Как это — нету? А сиськи?
— Пустая грудь. Третьи сутки на хлебе и воде. И того не вдоволь. Откуда ж оно возьмется, молоко, Яша?
— Так! Все ясно! — решительно сказал Слащёв, и Нина поняла, что он тот час же уйдет, чтобы что-то где-то добыть: молока ли, хлеба. Он был человек действия.
Нина опередила его:
— Хоть подойди до дитяти, поздоровайся. Твоя она. На всю жизнь, до смерти твоей, твоя.
— Девка, — сказал он с некоторым укором.
