Черный феникс

Иначе откуда шипение и злость, которую я ощутила от него? Откуда нежелание смириться и вместе с тем отступление…

Я пока не видела, не понимала, перед кем спасовало это страшилище, только ощущала, словно бы издалека, что неизвестный надвигается, неотвратимо. Мое тело продолжало выгибаться на песке, отстраненно отметила, что голос сорван, а я все еще никак не могу выбраться из этой чернильной тьмы.

В момент, когда я увидела голубые большие глаза, я готова была к новому залпу боли, но его не последовало. Обладатель необыкновенно красивых, кажется, даже не голубых, а глаз морской волны, или они просто меняются, как хамелеон, приблизился то ли к моей душе, то ли к моему сознанию.

От него исходила мощь, но она не давила, не заставляла отбиваться и не вызывала желания спрятаться. Наоборот, эта сила несла с собой уют и спокойствие. Я не боялась голубоглазого. Он не вызывал паники. Совсем нет.

И пусть я все еще не понимала, какого черта происходит, откуда-то появилось смирение и осознание, что как бы я не поступила, того, что было раньше не вернешь.

У меня не было здесь голоса, я не могла произнести слов, но это оказалось и не нужным, откуда-то я понимала, что должна сделать.

Откуда появилось это знание мне сложно сообразить. Может, оно всегда жило со мной, может, появилось вместе с перемещением в это странное место.

Мне предлагали сотрудничество, долгосрочное, пожизненное. И если красноглазый мог добиться его своей силой, надавить, вымотать меня так, что я оказалась бы на грани жизни и смерти, то голубоглазый не желал причинять вреда, он предлагал стать моим. Но не получив согласия, добиваться бы своего силой не стал. Ушел бы также тихо, как и появился.

Все это пронеслось в голове за доли секунд, как и понимание — уйдет голубоглазый, монстр с красными глазами тотчас же продолжит мою агонию, чтобы получить желаемое — меня.

Выбор оказался не велик. А потому я дала свое согласие. Выбрала второго, хоть и понимала, что он намного сильнее, и возможно, страшнее, просто действует хитростью. Впрочем, хотелось верить, что дело вовсе не в хитрости, а в благородстве.

В последний раз я выгнулась на земле, в последний раз ощутила невероятную боль, а затем вытянулась и затихла. Затихла, прислушиваясь к собственному рваному дыханию и ощущениям, царящим в моем теле.

Что-то изменилось.

— Превращение оборвалось? — донеслось до меня. — Я ошибся?

Наверняка говорил тот мужик, с которым я дралась, но на меня такая апатия навалилась, что выяснять в чем он там ошибся совершенно не хотелось. А вот лежать и ничего не делать хотелось намного сильнее.

В чувство меня привел крик мамы. Как я посмела забыть о ней и тех мужчинах, что ее окружили?

Сама не поняла откуда взялись силы и как я оказалась на ногах.