8
0Не исчезло бы блаженное видение! Руки дрожали, но с такого расстояния по неподвижной мишени промахнуться было трудно.
И вот он встал над хрипящим врагом, торжественный и безмолвный. На Филу даже не взглянул, чтобы не отвлекаться от главного. Она застыла неподвижно, судорожно дышала. Ребенок гугукал, смеялся, и младенческое веселье казалось Олегу благословением ангелов.
Он перевернул татарина ногой на спину. Тот был еще жив, но двигаться не мог. Толстый пыр перебил Сатане хребет. Только хлопали щелки-глаза да беззвучно шевелились губы, будто раненый пытался что-то сказать.
Когда Олег с шелестом вытянул из ножен меч, Фила вдруг вышла из неподвижности.
Крикнула:
– Уйди, тать! Не надо!
Попыталась схватить за руку. Бедняжка была не в себе. Родного брата не узнала, обозвала татем.
Он мягко оттолкнул ее и коротким, мощным ударом вонзил Сатане клинок в самое сердце. С хрустом выдернул.
В глазах татарина погасли огоньки, веки закрылись.
Всё. Спасибо Тебе, Господи.
Фила отчаянно закричала.
Тогда Олег повернулся к ней, снял шлем.
– Я это, милая. За тобой пришел. Как обещано.
А она не удивилась, даже не взглянула на брата.
– Ты что, не слышишь? – тронул ее Олег.
Не поднимая головы, она сказала:
– Что ты наделал, Солоша? Что ты наделал…
– За отца, за мать поквитался, за Свиристель. За твои муки."
"Дитя глядело на Олега поверх Филиного плеча. Уже не смеялось, а кривило ротик. Волосенки черные, глазки узкие, но посередине лба большая родинка, точь-в-точь, как у батюшки и сестры.
– Татарчонка прижила, – вздохнул Олег. – Эх ты, бедная…
– Это дочка моя! Наша с Мануйлой! – выкрикнула Фила рыдающе, и девочка испугалась, сморщила личико, заплакала.
Ярости в Олеговом сердце накопилось так много, что с одним ударом меча вся она не вышла, еще много оставалось.
– А про отца-мать ты забыла? Уже не помнишь?
– Это ты ничего не помнишь! Я на них твою жизнь выменяла! Мануйла тебя пощадил, а я за то Богу поклялась при нем быть!
– А меня ты спросила, Фила… согласен я память выменять… хоть бы и на собственную жизнь?
Слова давались ему трудно, в груди будто разрастался горячий ком, мешал говорить.
Сестра оглянулась на него, ее глаза горели ненавистью.
– Я не Фила! Меня зовут Одоншийр! Это значит… – Но голос сорвался, не договорила. Видно, и у нее слова застревали в горле.
Закончила она сипло.
– Будь ты проклят, убийца!
Татарка! Чужая, враждебная. И вся Русь, обрюхаченная Ордой, скоро станет такой же. Уже стала!
Не помня себя, мечом, красным от сатанинской крови, Олег нанес удар наотмашь. И потом еще плюнул на упавшее тело.
– Тьфу на тебя, тварь татарская! Христопродавица!
Вытер клинок о снег, спрятал в ножны.
