8
0
Убрав алмазную красу обратно в пояс, сел в повозку, взял поводья – почесал затылок.
Нечего в одиночку по степи таскаться. Этот очнется – вконец вызверится. Не сойдет со следа.
Подумал-подумал, да и повернул обратно.
* * *Вернулся в стан тихохонько, не замеченный даже рязанцами-часовыми, которые, умаявшись таскать тяжелое, бдили незорко.
До рассвета оставалось еще часа два. Лег Шельма прямо на травушку, зевнул: ох и ночка.
Уснул.
Разбудили, как тому и следовало, громкими воплями.
– Пушки? Где пушки? – кричал князь. – Дозорные, собаки! Вы куда глядели?
Боярин надрывался:
– Колдовство! Говорил я, упреждал! Купец-то не купец, а кикимора!
Другие просто орали, метались.
Встал Яшка. Подошел. Все сгрудились у пустых телег.
Потягиваясь, спросил:
– Чего шумите?
Изумились только Солотчин да его холопы. Остальные про колдовство, похоже, не расслышали.
– Пушки… пушки твои пропали, Яков, – несчастным голосом молвил князь. – Черт их, что ли, унес…
– Не тревожься, Глеб Ильич, целы бомбасты. – Шельма весело подмигнул. – Пока вы ночью спали, я походил по степи, сыскал мою повозку, на которой пушки из Крыма вез. Лошаденки целы, на сочной траве только растолстели.
Повозку он с ночи в овраге поставил, неподалеку.
Все туда побежали, тарусский князь – первый.
Опять было много крику, но теперь радостного.
Один Сыч глядел странно.
– Скажи, купец, а как ты пушки перетащил?
– Часовые вон помогли, – кивнул Яшка на боярских слуг. – А сразу не сказали вам ради шутки. Они ребята веселые. Так, что ли, рязанцы?
Мордатые холопы молчали, но боярин Карп Фокич был посмекалистей."
"– Это да… Они у меня игрецы, – сказал он дрожащим голосом.
Тут и слуги тоже закивали.
– Ловко сшутили? – засмеялся Шельма.
И все тоже засмеялись, князь пуще других.
– Ну, коли так, варим кашу, да в путь! – объявил он. – Дорога дальняя, груз тяжелый!
В середине дня, улучив минуту, когда Яшка был один, подъехал Солотчин.
Спросил шепотом, коротко:
– Пошто?
– Что я тебе, дурак-тарусец? – ответил Яшка. – Расплатились бы со мною в Рязани, как же. За повозку с конями тебе, однако, спасибо. Пригодится. И моли бога, боярин, чтоб я князю Глеб-Ильичу про твое окаянство не рассказал.
Карп Фокич плаксиво сморщился:
– Хорошо-хорошо, Яшенька. Не выдавай меня, старика. Я тебе подарок сделаю. Хошь, коня своего буланого отдам? Он венгерских кровей, десять рублей мне стоил.
Ум, он все препоны одолеет, все засады обойдет, думал Шельма, гордясь собой.
Однако ехал – все время оглядывался: не появится ли позади некая фигура кровавого цвета? И на всякий случай все время держался в середке, среди людей.
