Атомный поезд

«Положение один» означало крайнюю опасность, потому что следующее «положение ноль» означало арест. Однако из такого положения ещё ни один агент не звонил своим хозяевам.

Бицжеральд помолчал. Это означало, что он хотел спросить что-нибудь типа «Вы уверены?» или ещё какую-нибудь подобную глупость. Но военный атташе не имеет права задавать глупые и бессмысленные вопросы. Поэтому он молчал. Когда агент находится в «положении один», то единственная помощь, на которую он рассчитывает, — это эксфильтрация из страны. Сложная и довольно рискованная операция, в которой шансы на успех примерно один к четырём.

— У меня нет никаких оснований полагать, что это действительно так, — наконец сказал он. — С нашей стороны поводы к этому отсутствуют полностью. Возможно, вы переутомились. Может быть, возьмёте отпуск?

Теперь молчал Фальков. Он понял, что операция по его спасению проводиться не будет. Страна, на которую он работал, не станет противостоять стране, против которой он работал. Когда борются два гиганта, неизвестно, кто возьмёт верх. Но когда один гигант отойдёт в сторону, оставив приручённого лилипута разбираться с другим, то исход такого противостояния очевиден.

Он не испытывал ненависти к Генри Бицжеральду. Деловые отношения хороши тогда, когда приносят взаимную выгоду. И плохи, когда могут принести неприятности. Хотя самое большее, что грозит дипломату, — это высылка из страны пребывания.

Фальков посмотрел на крохотный телефончик. Он не стал волшебной палочкой спасения. Хотя Курт передавал его с такой значительностью, как будто это спасательный круг на все случаи жизни. Он вспомнил змеиную улыбку, барственную снисходительность, вальяжный голос… Вот кого он ненавидел до глубины души.

— Если я окажусь в «положении ноль», то виноватым в этом будет Курт, — сказал он. — Прощайте.

Сдвинув половинки «Сименса», он с размаху забросил его в небольшой, затянутый ряской пруд. Его совершенно не беспокоило, что возможные наблюдатели могут зафиксировать этот жест и телефон достанут. Если преследование — плод его воспалённого воображения, значит, никто ничего не увидит. Если нет, то телефон — не самая большая улика. Правда, он не знал, какими уликами располагает контрразведка.

На следующий день генерал Фальков попросился в давно запланированную командировку, но нарвался на отказ — мол, нет денег. Попробовал получить пистолет — и снова отказ — мол, сейчас идёт инвентаризация оружия… Всё стало ясно. Кроме одного: что делать? Он не видел наблюдателей, хотя кожей чувствовал чужие недоброжелательные взгляды. Наверное, если постараться, то можно от них оторваться. Но что дальше? Без поддержки, без документов, без явок… Куда он денется…

Прометей сидел у себя дома и допивал бутылку коньяка.