Атомный поезд

 — Я просто счастлива! Когда Саша уйдёт в следующий рейс, ты заберёшь меня из этого проклятого Кротова? Я буду свободна около двух недель!

— Обязательно заберу, дорогая! У нас опять будет медовый месяц! И я буду ждать его с нетерпением!

— Как приятно это слышать!

— А мне приятно говорить. Ты только позвони мне, когда муж соберётся, назови дату отъезда. Чтобы я мог спланировать дела.

— Обязательно, дорогой, — Оксана продолжала обворожительно улыбаться.

***Ночью, когда солнце уходит за горизонт и тьма вступает в свои права, когда солдаты прячутся в сложенные из бетонных блоков посты, с зыбкой надеждой дожить до утра, когда «мирный житель», подобно оборотню, превращается в кровожадного боевика, когда не действует ни один закон, кроме священного закона кровной мести, несколько оборудованных крупнокалиберными пулемётами джипов заехали в Шали и выстроились полукругом у ворот дома местного имама. Из откинутых задних дверц в черноту ночи уставились чёрные бездны «стволов» калибра 12,7 мм.

Дом был крепким и новым, в три этажа, выложенных из качественного красного кирпича. В нём был надёжный подвал с двумя выходами, в котором вели неторопливую, как и положено на Кавказе, беседу хозяин и гость.

— Ты слышал когда-нибудь про Салима?

В устах имама Али Арханова редко звучало такое почтение, с которым он назвал это имя. Однако Лечи Исмаилов, уже много лет считавшийся одним из самых ярых и непримиримых полевых командиров, никак на это не отреагировал. Его смуглое суровое лицо, будто высеченное из горного камня, продолжало оставаться хмурым и сосредоточенным. Ледяной неподвижный взгляд Лечи открыто буравил влажный от пота лоб собеседника, словно стремясь просверлить в кости отверстие и заглянуть в мозг. Чёрные с проседью волосы были старательно зализаны назад, но аккуратная причёска совершенно не гармонировала с его небритыми щеками.

Практически все, кто был знаком с Исмаиловым, включая и имама Арханова, считали его законченным фанатиком, свихнувшимся на почве ваххабизма. Друзей и родственников у Лечи не было. Он всегда был сам по себе, потому что ненавидел всех вокруг, только некоторых терпел, а некоторых — нет, и они переставали жить. Арханова он тоже ненавидел, но пока терпел.

— Нет, не слыхал. Кто это? — Исмаилов вставил в рот сигарету и щёлкнул зажигалкой.

Али недовольно поморщился. Грузный чеченец пятидесяти трёх лет, с тяжёлыми набухшими веками и не в меру широкой челюстью не переваривал табачного дыма и запрещал любому курить в его присутствии. Любому, но не Лечи Исмаилову. Арханов самому себе не мог признаться в том, что в глубине души побаивается этого безжалостного человека.

— Это один из руководителей нашего движения.

— Я никогда не видел его. Я никогда не слышал его речей.