5
0Теперь он работает на Томской пристани и проживает у старого адвоката Всеволода Станиславовича Акулича в доме № 28 по Набережной Томи, то есть именно там, где живет Розалия Снежкова.
Тропынин немедленно проверил показания «Мухи». Восьмидесятилетний, с манерами аристократа, Акулич после недолгих уверток признался, что это он, изменив почерк и подделываясь под обывателя, написал в НКВД заявление в отместку «Мухе» за погибшую сиамскую кошку. И еще бывший адвокат подтвердил, то у него действительно квартирует пристанский конюх Емельян Ильич Хоботишкин.
Вечером квартирант Акулича был арестован. Проведенным с санкции прокурора и в присутствии понятых обыском личных вещей Хоботишкина в фанерном чемодане, замкнутом навесным замком, была обнаружена кожаная торба с золотыми дореволюционными десятирублевиками и советскими червонцами чеканки 1923 года. Там же, в чемодане, хранилась баночка из-под вазелина с печатью колхоза «Знамя Сталина», а под бельем лежал завернутый в холстинный лоскут наган № 6342, исчезнувший из кобуры убитого Ерофея Ниловича Колоскова.
Чем дальше Антон Бирюков вчитывался в материалы проведенного Тропыниным расследования, тем отчетливее вырисовывалась картина преступления, повлекшего за собой цепочку убийств из-за того, что преступник старался во что бы то ни стало спасти собственную шкуру.
…Продажа, кедровых орехов для раскулаченного Ильи Хоботишкина была лишь предлогом, чтобы добраться из Нарыма до Томска. На самом деле он вместе со старшим сыном Емельяном давно задумал тайком унести оставшееся в Березовке золото. При раскулачивании Илья не рискнул взять накопленное богатство. И хорошо, что не взял — дурацкий выкрик Дмитрока, после которого колхозники обшарили все узлы с вещами и телегу, привел бы к неминуемому краху. Без золота Хоботишкин жить не мог — слишком много риска вложил в накопление золотого запаса. Емельян тоже скрежетал зубами при мысли, что новая власть лишила его приличного наследства.
Привезенные в Томск два мешка отборных орехов Хоботишкины распродали на базаре за день. Емельян предложил добираться до Березовки на попутных подводах, однако осторожный отец сказал:
— Сдурел! За самовольную отлучку из Нарыма нас, если узнают, сошлют еще дальше, к черту на кулички. Пойдем тайком, ночами. Отсиживаться в лесу станем.
— А волки?.. — испугался трусливый Емельян. — Загрызут ведь, тятька.
— Ружье купим, — ответил отец.
Так и сделали. Здесь же, в базарной толчее, у какого-то старьевщика взяли по дешевке допотопную берданку и десятка полтора заряженных картечью патронов. Картечь тогда была самым ходовым зарядом — расплодившиеся за годы разрухи волчьи стаи нагло рыскали по Сибири.
