37
0За огородами узкой лентой струилась вода, стояли небольшие буксиры, лодки. Под горой Николай Константинович увидел большой многоэтажный дом. Из его двери выходили люди в измазанной известью одежде. “Военнопленные”, — безошибочно определил Никулин, наблюдая, как привычно они строятся, равняются, как послушно выполняют команды старшего.
— Никулин, идите сюда, — позвал Плетнев. — Сейчас обедать будете!
Столовая помещалась во дворе перед домом. В землю были врыты столбы, к ним прибиты щиты из неструганых досок. Получились длинные столы. К ним бросились вернувшиеся с работы военнопленные.
Обед показался изголодавшемуся Никулину довольно хорошим. Ломтик настоящего, хотя и липкого, плохо пропеченного хлеба. Вместо лагерной баланды — овсяный суп с волокнами мяса. На второе — тушеная брюква.
Стараясь есть не спеша, Николай Константинович внимательно оглядывал соседей по столу. Справа от него сидел угрюмый верзила с плоским, как блин, лицом. Широкий, почти без переносицы нос, огромный рот, маленькие, глубоко посаженные глазки неопределенного цвета, из ушей торчат пучки рыжих волос. Неприятная личность.
"По левую руку человек за десять от Никулина за обеденным столом сидел Курынов. Николай Константинович заметил его, как только Курынов потянулся за миской с брюквой. Сразу потеплело на душе, и он едва не окликнул приятеля, но вовремя сдержался.
После обеда к Никулину подошел сухощавый старик в немецком солдатском мундире без знаков различия и, пристально вглядываясь в лицо сквозь стекла пенсне, прокартавил:
— Я — комендант лагеря.
“Из бывших, видно”, — думал Николай Константинович, взбираясь вслед за комендантом по скрипучей лестнице на второй этаж.
С лестничной площадки Никулин попал в коридор. В него выходили четыре двери. Комендант пояснил:
— Первая комната — моя. В следующей живут господа немецкие солдаты, мои помощники, — с достоинством подчеркнул он. — А в двух остальных — курсанты… Вот ваша постель, — указал комендант на один из набитых соломой матрацев, лежавших на длинных дощатых нарах, устроенных вдоль стен комнаты.
Матрацы лоснились от грязи, пахли сыростью, прелью. Но все-таки это не голые доски!
— Где же можно получить одеяло и простыни? — спросил Никулин.
Брови старика удивленно поползли вверх:
— Здесь не курорт, а казарма! Может, перину прикажете расстелить? Стоять смирно, хам!
Разгневанный комендант вышел, а Никулин в душе выругал себя. И надо же ему выскочить с дурацким вопросом! Теперь небось доложит кому следует: недовольство, мол, проявил.
