14
0Пусть лучше останутся в памяти те десять дней, та лесная песня.
— И в моей тоже, Виктор.
Они помолчали. Каменный воин печально смотрел на них с пьедестала. Никли ромашки от теплого легкого ветерка. То затихал он, то вспыхивал, и от этого казалось, что прячется он в низкой кладбищенской траве и цветах. Полковник искоса посмотрел на польку, и следующий его вопрос прозвучал смущенно:
— Ты скажи, а сына или дочки у тебя не было?
Она уронила зардевшееся лицо на его плечо. Жесткий погон колол щеку, но женщина не замечала этого:
— Я почему-то ожидала, что ты обязательно этот вопрос задашь. Нет, Виктор. Ни дочки, ни сына. А как бы хотелось!
Большаков улыбнулся. Все-таки многое в ней осталось от прежней Ирены: и эта стыдливая нежность, и смелость признаний. Только прежняя порывистость и нетерпеливость сменились с годами пришедшим спокойствием.
— А ты еще раз женился, Виктор?
— Нет, Ирена.
— А я выходила замуж, Виктор, — вздохнула Ирена, — и тоже нема счастья. Ошиблась я в нем. Разошлись. Переехали мы с сыном Сташеком в Варшаву, там и живем.
— Сколько же сейчас твоему Сташеку, Ирена?
— Уже учится хлопчик.
Большаков в знак согласия покачал головой. Тихая и вся какая-то осенняя, сидела рядом Ирена.
И он впервые подумал о том, что сильно, очень сильно потрепала их обоих за эти годы жизнь. Так потрепала, что в грузном седом полковнике трудно было сразу признать прежнего лихого зеленоглазого капитана, а в этой женщине с явными приметами седины в волосах ту порывистую, то и дело вспыхивающую энергией и страстью Ирену.
И он, чувствуя, что не нужно было этого говорить, что получится не слишком-то искренне и душевно, но не в силах победить внутренний голос совести, все-таки произнес:
— Послушай, Ирена. А может, нам следует подумать... может, нам все-таки как-то все изменить, а?
Она привстала и улыбкой своей его извинила:
— Виктор, можно я тебя поцелую?
— Тебе все можно, Ирена.
Она придвинулась и легко, бережно, словно к чему-то самому дорогому, прикоснулась холодными губами к его щеке. И не было в этом поцелуе страсти, а была лишь тихая материнская грусть.
— Ты прекрасно сегодня сказал о наших тех днях: лесная песня. Мы тогда были молодыми и горячими, а сейчас другие. Не надо говорить об этом, Виктор. Это так тяжко. Лучше, будешь в Варшаве, заезжай в гости. Мы тебя с сыном всегда хорошо встретим. Как самого родного.
Ирена посмотрела на ручные часы: цифры и стрелки расплывались в глазах, но она все-таки разглядела — без десяти четыре.
— Мне уже пора, — сказала она волнуясь, — в гостинице меня ждут.
— Это где, в центре города? — спросил полковник.
— Да.
— Я тебя туда подброшу на машине, — предложил он. Женщина кивнула головой.
...И они пошли к выходу, к массивным кладбищенским воротам. Каменный автоматчик грустно смотрел им вслед.
