15
0Потом две смутные тени снова выросли около машины.
— Можно выходить, — объявила Ирена и помогла ему выйти.
Виктор стоял, опираясь на костыль, с жадностью вдыхая ночную прохладу.
— Мы все трое здесь остаемся, Ирена?
— Нет. Тадеуш уедет. Утром он должен быть под Варшавой. У него там свои дела.
Врач приблизился к ним и что-то быстро сказал по-польски.
— Он хочет знать, все ли хорошо сделал во время операции, — перевела женщина.
— Да, — сдержанно сказал Большаков.
Врач выслушал его ответ и заговорил снова.
— Он говорит, — перевела Ирена, — что, по его мнению, в ближайшие два-три месяца русские прорвут фронт на Висле и будут здесь.
— Скажи ему, Ирена, что он не глупый человек и умеет трезво мыслить."
"— Он еще раз тебя благодарит и спрашивает, что, по твоему мнению, он должен будет сделать, когда придут советские войска.
— Отвечать за прошлое, — отрезал Большаков и сердито стукнул костылем по росной ночной земле. — Явиться в первую советскую комендатуру или к первому командиру польской Народной армии, в зависимости от того, кого он раньше встретит, и честно обо всем рассказать. А меру наказания для него, как мне кажется, определит польский народ. Так и переведи.
Тадеуш закивал головой, выслушав сестру, и сказал ей тихо еще несколько слов.
— Он говорит, что готов нести ответственность и благодарит тебя за прямоту. Сейчас он уедет.
Тадеуш сделал несколько шагов к Ирене, растопырил руки, намереваясь ее обнять, но она стояла не двигаясь. Он только поклонился ей, потом обернулся к летчику и приветственно поднял руку:
— До свидания, пан.
— До свидания, доктор, — сдержанно откликнулся Большаков.
«Оппель» почти бесшумно скользнул в темень. Через секунду фары выхватили полоску проселочной дороги, спадающей с холма в туманную пену низины. Жалко помигал задний маленький огонек и скрылся. И они остались одни под звездным высоким небом.
— Пойдем, Виктор, — устало объявила Ирена, — бабушка Броня нас ждет.
Она взяла его под руку, помогла подняться на крылечко. Старые половицы запели под их ногами. В сенях их уже ждала ссутулившаяся старушка. С доброго морщинистого лица выцветшие глаза изучающе скользнули по фигуре летчика. Керосиновая лампа с жестяным кругом абажура вздрагивала в ее руке.
— Иренка, цурка моя кохана, — ласково выговорила она. Они долго о чем-то пререкались по-польски, прежде чем войти в избу. Потом старушка запричитала и толкнула дверь. Глазам Большакова предстала узкая комната, половину которой занимала печь с лежанкой. Дряхлая деревянная кровать стояла вдоль стены. Вокруг стола несколько табуреток да еще длинная лавка — вот, пожалуй, и вся обстановка. На столе глиняный кувшин, четверть краюхи хлеба, блюдо с черной смородиной.
