18
0Голодный, как волчонок, Виктор с жадностью истреблял галеты, так что у него беспрерывно двигались уши и острый кадык. Хлебая горячий чай, тонко тянул:
— Дядь Леш, ты теперь где?
— На Магнитке инженером-монтажником, — улыбаясь всем своим красным обветренным лицом, отвечал ему дядя. — Я туда прямо из армии, по путевке Цека. Там, брат ты мой, такое дело варганится. Вот подожди, обживусь немного, обязательно к себе заберу. Если даже и женюсь, все равно заберу.
В тот день он купил племяннику карманные часы с блестящей посеребренной крышкой. Усмехаясь, сказал:
— Ты смотри с ними поосторожнее. Все-таки лучшая швейцарская фирма «Омега»."
"И уехал. А весной как-то Виктора вызвал к себе директор интерната, усатый, пахнущий махоркой Иван Степанович, человек добрый, уважаемый всеми детдомовцами. Сворачивая из грубой оберточной бумаги «козью ножку», негромким сиплым баском спросил:
— Большаков Алексей Павлович — твой, что ли, дядя?
— Мой, — весь встрепенулся Витя. — Он на Магнитке инженером. О нем даже в «Правде» один раз писали. Только я об этом никому не стал рассказывать, Иван Степанович, чтобы за хвастуна не посчитали. Он меня летом к себе на житье заберет.
— Не заберет, — отрезал Иван Степанович. — Не заберет, не жди.
— Почему? — зябко передернув плечами, спросил тогда Виктор.
Директор положил ему на затылок тяжелую руку с толстыми, в желтых подпалинах от табака пальцами.
— Умер твой дядя...
Он вышел тогда от директора, словно чем-то придавленный, полез в карман за платком, чтобы высморкаться, и выронил часы. И они сразу разбились от одного удара об асфальт, часы швейцарской фирмы «Омега». А вот эти, самолетные, идут. На них уже 23.57. Это как раз та минута, когда «голубая девятка» должна заходить на родной аэродром. Вероятно, там ждут не дождутся зажечь электрическое посадочное «Т». Полковник Саврасов бегает с ракетницей по летному полю, срывая зло, кричит на всех попавшихся ему под руку, потому что уже угадал верным чутьем старого, видавшего виды воздушного волка, что не будет сегодня «голубой девятки». Ни сегодня, ни завтра, ни в другие дни.
Виктор попробовал привязные ремни — в порядке. Он поднял руку и отстегнул металлическую застежку. Затем так же осторожно, все еще не веря, что жив, освободил на ногах и на груди парашютные лямки.
За кабиной темно. Глухо шумел потревоженный стылым ночным ветром лес. Ни одного огонька, и тысячи шорохов. Он осторожно попытался привстать: получилось. Чтобы открыть фонарь, не требовалось больших усилий — на «голубой девятке» был очень хорошо отлажен замок фонаря. Виктор дотянулся до него, но вдруг от правой ступни и до самого плеча обожгла острая боль, и он сильно сжал губы, едва удержавшись от стона, плюхнулся на сиденье. Холодные капли пота осыпали ему лоб, стало жарко.
