37
0Время пролетело незаметно. Уже стемнело, когда Кошелев с Катей ушли. Маша принялась убирать со стола. Никулин вновь подошел к комоду, небрежно взял альбом. Развернув его, он неожиданно злобным тоном спросил:
— Это что у тебя за портреты?
— А ваши ж хлопцы, те, с которыми я гуляла. На память дарили…
— Та-ак. На память, значит… А знаешь, что люди эти, как пошли на ту сторону, так и пропали? Долго мы ломали голову, разгадывая, какая это сволочь выдает нас. А ты вот где, оказывается, притаилась. А ну, говори, сколько тебе большевики за каждую душу платят?
Хмель вылетел из головы Марии.
— Ой, что ж это вы, люди добрые! Да чтоб я, да никогда! Как такое и подумать могли?
— Вот сведу тебя в гестапо, там по-другому заговоришь…
— Не губи ты меня, — бухнулась в ноги испуганная до смерти Мария. — По дури, по глупости бабьей я те карточки собирала. Да чтоб им пусто было. Вот, смотри, сейчас при тебе сожгу…
— Вот как? Ты следы заметаешь, а я потом отвечай? Знал, мол, да помалкивал… Знаешь, что мне за это будет?
— Господи, что ж делать? — рыдала женщина.
"— Ну, ладно. Женщина ты ласковая, обходительная. Жаль такую под топор отправлять. Возьму грех на душу, скрою твою вину. Но и ты держи язык за зубами. Впрочем, чтобы надежней было, я портретики с собой унесу. Проболтаешься, пеняй на себя.
— Ай, спасибо тебе, Николай, аи, спасибо, — обрадованно затараторила Маша, не зная, как угодить доброму человеку.
В руках Никулина теперь были не только списки агентов, но и снимки наиболее опасных из них.
На другой день к Николаю Константиновичу неожиданно подошел Владимир и сказал:
— Сегодня никуда из дома отдыха не отлучайся. Звонил полковник Шиммель, хочет тебя видеть.
— Слушаюсь, — ответил Никулин.
За последнее время между ним и Владимиром сложились довольно близкие отношения. Не раз встречались как давние знакомые, беседовали. Никулин заметил, что в сознании Владимира происходит какой-то поворот. Он открыто говорил о своей тоске по России, а когда напивался, что в последнее время делал довольно часто, вовсю ругал немцев.
