18
0Впрочем, презрение к материальному благополучию объяснялось, пожалуй, и еще одним обстоятельством, которого Михаил но молодости не учитывал. Все его товарищи были не женаты, бездетны, и заботиться о прокормлении семьи им не приходилось.
В первые дни сотрудники-оперативники не обращали внимания на новичка. Здоровались кивком и проходили мимо. А он всей душою тянулся к товариществу.
Кое-кого Михаил знал по имени, о других только слышал из разговоров Симы и Шуры, но никогда не видел. Особенно часто девушки упоминали какого-то Поля Велуа. Михаил терялся в догадках: француз, что ли? Однажды — время было за полночь — перед уходом домой Михаил торопился записать почту, чтобы немедленно отправить с нарочным.
— «Одних уж нет, а те далече!»
Заметил Михаила, в одно мгновение очутился около его стола.
— Где начканц? А! Во-первых и во-вторых, провожается со своей Марысей Дульцинеевной!
Схватил со стола пресс-папье, стакан для карандашей, железную линейку, и эти предметы замелькали в воздухе, как спицы быстро вращающегося велосипедного колеса.
— Ты новый коллежский регистратор?
Сбитый с толку экспансивными действиями незнакомца, Михаил молча хлопал глазами.
— Непонятно? Ты или не ты для Коллеги регистрируешь документы?
— Я.
— Ну вот и есть коллежский регистратор, Я тоже полтора месяца сидел на этом увлекательном деле. — Незнакомец протянул руку: — Поль Велуа.
Михаил удивился — Поль совсем не походил на француза. Собственно, представление о внешности французов Михаил почерпнул из рождественских открыток, на которых изображался сладколицый молодой брюнет с безукоризненным пробором и во фраке. Поль же был скуластый, неширокий в плечах, но крепко сбитый парень с глубоко посаженными серыми глазами и прямым, чисто славянским носом, какой нередко встречается у жителей северных областей Европейской России. Прямые русые волосы, обветренное лицо... Сними с него кожанку, обуй в лапти — вылитый сельский пастух.
Михаил пожал суховатую ладонь.
— Донцов... Михаил.
— Донцов Михаил — повелитель чернил, — продекламировал Поль. — Ну, ну, не хмурься, все мы такие. — Новый знакомый уселся на угол стола, рассеянно взял карандаш, поставил острием на палец и некоторое время удерживал в равновесии, продолжая беседу. — Сколько тебе лет? Семнадцать? А мне девятнадцатый. Все мы одинаковы. Приходим сюда, чтобы грудью защитить Советскую власть, а она, приняв облик товарища Холодкова.
