18
0
Михаил не помнил, как шел по коридору, как спустился в вестибюль. На месте сердца ощущался комок горечи. «Конец. Не быть тебе чекистом. Не быть никогда».
В вестибюле стоял все тот же часовой.
Михаил сунул ему пропуск и хотел поскорее выскочить на улицу. Но часовой загораживал проход. Он повертел пропуск и уставил на Михаила нахальные глаза.
— Как дела? Домой небось завернули?
Наверное ему было до отчаяния скучно.
Михаила взяло зло: «Еще издевается, гад...» Сказал и удивился своему звенящему голосу:
— Стоишь?
— Ну, стою...
— И стой молча, пока не сменят. Разговаривать без дела часовому запрещено.
— Ух ты, какой строгий, — пытаясь сохранить достоинство, натянуто заулыбался красноармеец.
Доктор Бабаян — кудрявый, средних лет армянин, разговорчивый и быстрый, как комочек ртути, — мельком заглянул в направление, бросил:
— Раздевайтесь, юноша.
В кабинете, кроме него, присутствовали довольно молодая черноглазая сестра и пожилой лысый фельдшер с усами, как у Тараса Шевченко. Вдоль степ стояли непонятные приборы: похожий на самовар никелированный бак с резиновой трубкой, высокая деревянная доска с делениями и ходившим по ней вверх и вниз ползунком.
Михаил снял пиджак, рубашку, бросил на табуретку.
— Совсем, совсем, — доктор нетерпеливо помахал рукой, будто отстраняя от себя ненужные мелочи.
— Как... совсем?
Михаил, краснея, покосился на сестру. Лицо ее было невозмутимым.
— Брюки, кальсоны долой. Вот так.
Михаил покорно разоблачился догола и прикрылся ладонями.
— Ну-ну, без фиговых листочков. Здесь вы передо мной, как на страшном суде перед господом богом, — стремительно подходя к нему, сказал доктор.
Михаил нахмурился, выпятил грудь и напряг мышцы.
— Даже свой апостол Павел имеется, — продолжал доктор, взглянув на стоявшего рядом фельдшера.
Ощупал сухими холодными пальцами грудь, плечи, бицепсы и зачем-то горло.
— Ну-с, каково сложение, Павел Остапыч? — обратился к фельдшеру.
— Та шо ж — хоть сейчас у гвардию, — прогудел тот.
Доктор извлек из кармана халата трубку, выслушал и выстукал Михаила.
— Рано мужаете, юноша.
— Почему рано, мне семнадцать, — мрачно отозвался Михаил.
— Что вы говорите?! Будь у вас усы, я дал бы все тридцать, — доктор отошел к столу.
Сестра велела Михаилу встать на низенькую площадку у основания доски с делениями. На голову опустилась доска, прикрепленная к ползунку.
— Сто восемьдесят.
— Отлично, — доктор потер ладонь о ладонь, будто услышал очень приятную весть.
Сестра подала Михаилу резиновую трубку от бака, похожего на самовар.
— Сделайте глубокий вдох и дуйте сколько хватит сил.
«Вот оно, самое главное», — подумал Михаил.
