18
0
— Наверно, то, что он согласен на условия, — сказал Илья, уже понявший, что там могло быть записано.
— Магнитофон сначала зашипел, а потом раздались слова Кожевникова: “Господин Тахери! Мы очень довольны, что избавлены от лишней встречи с вами. Надеюсь, понимаете, что о покупке у вас шерсти не может быть и речи”.
Югансон залился смехом и, захлебываясь, сказал:
— Тахери поднял страшный крик, сетуя на то, что его обстригли, как овцу, что теперь он разорен, ему некуда девать шерсть и что Реслер, конечно, у него ее не купит. Реслер подтвердил, что не купит, и ушел от этой старой слякоти.
— Необязательно. Будем надеяться, что тебе больше повезет.
— Пока похвалиться нечем. Одни неприятности.
— У тебя тоже случилось что-нибудь?"
"— Черт побери, сложилась противная ситуация. Месяц тому назад я получил у Миллера, нашего главного резидента здесь, пятьсот туманов для одного агента. Но так как задержался перевод из Берлина, я их израсходовал: как раз подвернулась интересная полечка. Деньги из Берлина все не переводят, а завтра Миллер встречается с агентом, и может выясниться, что он еще не получил денег.
— Ну, в этом я тебе могу помочь. — Илья вынул бумажник и отсчитал пятьсот туманов.
— Вальтер, дорогой, я твой друг навеки.
Югансон попрощался и ушел.
Вскоре вернулся Али. Его трудно было узнать: бледный, нахмуренный. На вопрос Ильи, передал ли он записку, ответил, против обыкновения, односложно: да.
— Что с тобой? Почему ты так расстроен? — спросил Илья.
— Эх, арбаб. Даже не хочется говорить. По дороге зашел домой. Жена болеет, сколько раз говорил ей, чтобы лежала, а она ходит.
— Что с ней?
— Один врач сказал — туберкулез, другой говорит — ничего страшного, а жена тает на глазах.
Илья ушел в кабинет и тут же вернулся.
— Возьми, это тебе на опытного врача и на лечение. Надо будет, дам еще, — и Илья протянул Али, убиравшему со стола посуду, несколько банкнот.
Аля отступил назад, словно ему предлагали взять что-то запретное.
— Нет, арбаб, не могу, я работаю у вас всего несколько месяцев.
— Считай, что это награда за добросовестность. И можешь сейчас идти домой.
Али, понурив голову, взял деньги и пробормотал:
— Я никогда этого не забуду, арбаб.
В комнате, которую снимал Али с женой, тускло горела керосиновая лампа. Покрытые сырыми пятнами стены напоминали географические карты с очертаниями материков. На полу потертый ковер, давно отживший свой век. В стенных нишах, на полках, застланных газетами, стояло и лежало все, что в европейских домах убирается в шкафы. В комнате не было мебели, лишь зеркало с пожелтевшим стеклом висело в простенке.
Али встретила жена.
