16
0Незаметно меняя ритм, ефрейтор старался держать парашютиста на безопасной дистанции. Если вдруг тот и попытается напасть или же шмыгнуть в кусты. Опара успеет принять меры. Но, судя потому, как естественно, натурально, без всяких подозрений прошла встреча, в пути ничего не должно приключиться, даже в тех немногих местах, которые ефрейтор счел наиболее опасными. Благополучно проследовали холм с густой порослью сосняка. Перебрались через болото. И когда в просветах между стволами редеющих сосен завиднелась поляна и, возбуждая аппетит, в нос ударили запахи походной кухни, с ефрейтором случилось непростительное. Заглядевшись, он опять, как и вчера, только с еще большей силой поддел носком неподатливое узловатое корневище.
— Ух, черт!… — потеряв равновесие и едва не грохнувшись, выпалил Опара.
Все сбились с шага. Корнеев что-то крикнул по-немецки. Такие слова ефрейтор слышал впервые и потому не понял их. Однако в голосе сержанта нетрудно было уловить солидный избыток злости. Тот парень, что нес вещмешок, на время притих, словно перестал дышать. Был, наверное, момент, когда он даже приостановился, потому что в хвосте прозвучало резкое корнеевское «Шнель!». Слово это Опара заучил твердо, он и сам, услышав его, невольно прибавил в скорости, еще не зная, удастся ли ему искупить вину. А вина была страшная: ефрейтор выдал в себе русского. Именно этого и опасался начальник заставы. Как же быть теперь? Что скажет капитан?
Глава десятая
Царьков инстинктивно вздрогнул, услышав, как размашисто, смачно чертыхнулся шагавший впереди солдат. Вот тебе на: строил из себя немца, а сам, оказывается, чистейший русак. Каким же образом он очутился здесь? Полицай, что ли? А если полицай, то почему в военной форме? Почему выдает себя за солдата вермахта? Неужто гауптман не мог обойтись без его услуг?
«Ух, черт!» Он выпалил это с такими естественными интонациями в голосе, что ни один немец, пребывая в России хоть всю жизнь, не достиг бы такого совершенства.
Нервный озноб прошиб Царькова. «Ну зачем, — укорял он себя, — зачем отдал им еще и браунинг? Не идиот ли? Сам себя обезоружил!»
Теперь, после случившегося на тропе, он остро чувствовал, какую непоправимую ошибку совершил.
Чем же все это кончится? Кто они на самом деле? Если даже не полицаи, а партизаны или — что еще хуже — солдаты Красной армии? Царьков всякий раз опасался неожиданного подвоха, но в себя, в свои силы — верил.
Вьюжной февральской ночью сорок второго года, пластаясь, на брюхе, он полз через линию фронта. Крутило и завывало такое, что путный хозяин собаку на улицу не выпустил бы. А Царьков выскользнул из блиндажа, вроде бы по малой надобности, воровато огляделся и пополз. Вьюга была ему хорошей союзницей. Незаметно преодолел ничейную полосу. Свалился в окоп.
