Алька Верник и наследие предков

Правда, малыш? Тут главное с какой интонацией его произносить, – тангир прикрыл глаза и нежным полушепотом выдохнул, – Куси-баааооо…

Влаппи скривился так, будто в его рот выдавили килограмм лимонов.

– Ну как? – чарующе улыбнулся Стшарсси, – пробирает до мурашек, не так ли? Ты чувствуешь, как горячая волна омывает твое огромное… черное тело… да?

– Погодин, ты записываешь? – лениво поинтересовалась Хунька.

– А то как же! – огрызнулся Стасик, – всю жизнь мечтал покувыркаться с огромным мужиком!

– Ты стратегию на ус мотай, – усмехнулась желтоглазая язва, – а какого рода войска

– в расчет на месте принимать будешь.

Вон Верник, как заслушалась. Наверное жалеет сейчас, что такого сладкоголосого тентурийца бортанула.

– Хунь, – не отрываясь от экрана сказала я, – мне кажется, что брачные игры самцов как-то странно на тебя влияют.

– Вот вот, – подтвердила она, – эти милые картинки будят во мне заботу о ближнем и сострадание.

– Ну, заботишься ты, положим, о Стасике, а сострадаешь кому?

– Разумеется тангиру! – невозмутимо ответила она.

– По… пооочему это? – полюбопытствовал Жорка.

– А вы представьте, что будет с тентурийцем, когда до влаппи дойдет к чему его склоняют? – наш дружный смех говорил лишь о том, что каждый из нас представил картину в подробностях.

Тентуриец, тем временем, поднял руку и бережно коснулся щеки всуня костяшками пальцев.

– Такая нежная кожа у такого сурового воина, – мурлыкал он, положив вторую руку поверх халата себе на пах, где невооруженным взглядом просматривалась выпуклость, – и эти плотно сжатые губы, они такие манящие… созданные для поцелуев… Почему я заметил это лишь сейчас? Сколько времени упущено… сколько…

Куси-бао так и сидел, как статуя, выпрямив спину, по прежнему держа в руке пустой бокал.

Как только тенруриец коснулся его, раздался звон и бокал осыпался на пол горкой стекла. Алая кровь всуня закапала на светлое покрытие отсека.

– Что же ты наделал, глупышка! – воскликнул тангир, срываясь с места. Через несколько секунд он уже вернулся с аптечкой и заботливо заклеивал порез на руке гиганта, – не могу видеть, как ты страдаешь!

Шенг Стшарсси не выпускал огромную черную конечность, на которой пятном выделялся свежий заживляющий пластырь.

Тангир держал ее между своих ладоней бережно, как драгоценность, как сокровище. При этом выражение на его лице было непередаваемым, там смешались забота, беспокойство, нежность и восхищение. Набравшись смелости, тентуриец поднес гигантскую кисть к своим губам и коснулся ими толстых, как сардельки, пальцев.