0
0Но не предполагал, что сам получит пулю в живот с полутора метров.
Правда, если говорить точно, то Иса его не застрелил. Отвезли дядю Ваху в больницу, сделали операцию, ребята с милицией все уладили: дескать, кто-то незнакомый подскочил, пальнул и убежал, даже «харбук» не отдали — вещь денег стоит, поправится Ваха, пусть пользуется.
Так все хорошо складывалось, что решили это дело отметить. Взял Иса коньяку, водки, мяса, помидоров и завалился с друзьями в больницу. Врачи поначалу протестовали, но и с ними договорились: что плохого, если мужчины раненого товарища проведают? Какой тут вред? Никакого, одна польза.
Ваха лежит бледный, весь в трубках: одна в вене торчит, две из живота… Но ребятам обрадовался, коньяку выпил, помидорчиком закусил, разрозовелся даже, повеселел. Все бы хорошо, только хмель в голову ударил, заело его: почему какие-то шланги из меня торчат, у мужчины так быть не должно! И вырвал все трубки к шайтану, под кровать забросил, еще коньяку попросил, но выпить не успел, упал на подушки, захрипел, потерял сознание… А к ночи умер."
"Вот тут-то дело и приняло другой оборот. Родственники в детали не вдавались.
В семье Тепкоевых это обсуждали:
— Все сидит в подполе?
— Сидит. Почти год прошел. Интересно, сколько высидит…
— А почему братья Вахи к нему в подвал не придут? — встревал маленький Магомет. — Нельзя это?
— Почему нельзя, — пожимал плечами отец. — Можно. Только зачем? Он же под землей, как крот.
— Ну и что? — не унимался Магомет.
— Как что? Он же света белого не видит! — не снеся непонятливости пацана, пояснила мать, которая обычно не вмешивалась в разговоры мужчин.
— Ну и что, если не видит? — все еще не понимал мальчик.
— Это не жизнь, — сказал отец. — Зачем его убивать, если он и так не живет? Вот если вылезет…
Иса вылез через пять лет. Перед тем Бакаевы через стариков договорились с родней Вахи. В конце концов, не нарочно он кровь пролил, злого умысла не имел, да сам наказание тяжелое принял. Потерпевшая урон сторона на примирение согласилась.
Виновный в пролитии крови имел жалкий вид. Согбенный, изможденный, с морщинистым восковым лицом, длинной, почти до колен, белой бородой и белыми же волосами, он производил впечатление глубокого старика, хотя исполнилось ему всего двадцать семь лет. Магомет вспомнил проросшие в погребе луковицы.
Он вышел на сцену в покаянном наряде: просторной белой рубахе до пят. Еле передвигая ноги, добрел до стула, сел и обреченно закрыл глаза.
